Рыбы и все, что в них.

Сами знаете кому, сами знаете о чем.
Много тысяч лет я спала на дне океана среди затонувших судов. Ракушки и моллюски обжили мою кожу, как свой новый дом. Но в этом тысячелетии звезды сдвинулись со своих мест: я проснулась и поплыла к поверхности.
Фея на ламборгини.

Наступает вечер очередного летнего дня. Солнце клонится к горизонту, огромные влажные облака холодеют и становятся не в силах удержать в небе столько воды. Облака спускаются к земле и проливают на нее бушующий тропический ливень. Вдали на горизонте начинают сверкать молнии, а раскаты грома эхом отражаются от зеркальных небоскребов. Я иду по улице, рассекая потоки воды босыми ногами, и мне не важно, насколько мокрой будет одежда.

Мне вообще мало, что важно. Только одно: мой любимый человек. Я знаю, что он смертельно болен и когда-нибудь умрет.

В левой руке я несу сумку и босоножки, правой – приподнимаю подол юбки, чтобы не запутаться в липнущих к ногам складках.

Он когда-нибудь умрет, и во всем мире не найти лекарства, которое сможет это предотвратить. Даже если я отдам свои руки, глаза и все органы тела, это сможет лишь отстрочить его уход на несколько лет, десяток или больше. Но не сможет спасти его от смерти.

Прохлада, которая казалась блаженной после жаркого дня, и свежесть мокрой одежды постепенно становятся невыносимыми, превращаясь в пронизывающий холод. Особенно сильно это ощущается, когда меня обдает кондиционированным воздухом из дверей магазинов и офисов.

Наконец, я останавливаюсь и прислоняюсь спиной к эстакаде моста над проезжей частью. Я смотрю, как проносятся мотоциклы с водителями и пассажирами в клеенчатых дождевиках, как проезжают разноцветные такси, вздымая волны брызг. Что-то попадает и на меня, но это уже неважно, вода просто стекает вниз по и так насквозь промокшей одежде.

От долгожданной сухости меня отделяет только один взмах рукой и пять минут пути. Я бы могла это сделать, я делаю это каждый день на протяжении приблизительно полугода – столько, сколько длится сезон дождей. Иду домой пешком, зная, что не успею вернуться до заката и промокну до нитки, замерзаю и неизменно останавливаюсь у этой или следующей эстакады, а еще через пять минут ловлю такси.

Все это уже было бесчисленное множество раз. И будет еще столько же, ведь каждый год ближе к середине мая неизменно начинаются дожди.

Но сегодня я не хочу это делать. Я стою под эстакадой и наблюдаю, как с наступлением темноты, будто по мановению волшебной палочки, жаркий наземный мегаполис превращается в дно океана. И фары машин, горящие за стеной дождя, становятся похожими на глаза огромных глубоководных рыб, а небоскребы, сливающиеся друг с другом в густом тумане, напоминают затонувшие суда.

В толще воды на дне океана все тоже светится. Светятся водоросли, кораллы и маленькие рыбки. Я смотрю на цветные гирлянды на деревьях, на то, как они колышутся и пригибаются от дождя и ветра. Водоросли.

Сегодня я не пойду домой. Если блаженной сухости машины и суждено спасти меня от ежедневного потопа, то пусть она сделает это по мановению чьей-нибудь еще руки, не моей.

Я стою под эстакадой ночного города и смотрю в небо. Где-то там, я знаю, есть светила не меньше солнца. Каждое из них способно нагреть потоки бушующей воды и прогнать их обратно, прочь от земли. Но звезды слишком далеко.



Счастливые часов не наблюдают, неприкаянным они тоже не ни к чему. Через неопределенный промежуток времени рядом со мной останавливается шикарная машина. Стекло опускается, и блондинка за рулем говорит:

- Садись. Ты промокла.

Хотя к тому времени я успела даже немного обсохнуть, я не возражаю, открываю дверь машины и сажусь на заднее сиденье.

Мы едем по гладкой дороге в полной тишине, и я пытаюсь разглядеть блондинку в зеркале заднего вида: безупречная прическа, безупречный макияж. Иногда мы встречаемся глазами, тогда я испуганно отвожу взгляд вниз, на ее сумку: неизменный для всех богатых людей в этом городе Louis Vuitton. Сумка расстегнута и виден коммуникатор в боковом кармане.

- Я здесь, чтобы исполнить твои желания.

Я молчу. Мое главное желание - неисполнимо.

- Ты хотела, чтобы тебя кто-то подобрал, и я приехала за тобой. Прости, что так долго, было несколько дел на другом конце города.

Молчу. Я понимаю, что хотела как следует промокнуть и даже замерзнуть.

- Я знаю, что тебе нужно. И я знаю, что в нашем мире этого не найти. Но, если хочешь, я могу открыть для тебя врата в параллельный мир. Ты сможешь поискать это там.

- Но разве параллельные миры существуют?

Она улыбается:

- Ты когда-нибудь видела сны?

Мне снится очень много снов. Порою мне даже кажется, что я живу в них другой, параллельной жизнью. Иногда сны – из этого мира, а иногда показывается что-то такое, чего я не видела, да и не могла видеть никогда. Если к первым психологи могут применить теорию о скрытых впечатлениях и желаниях, которые прорываются из глубин подсознания, как только я перестаю их контролировать дневным умом, то со вторыми их теория не сработает.

А иногда, когда идет особенно сильный дождь, и я стою под эстакадой, мне начинает казаться, что я сплю уже сейчас. И что достаточно легонько оттолкнуться ногами от земли, чтобы поплыть вдаль вместе с призрачными рыбами. Но я никогда не погружалась в это состояние достаточно, чтобы попробовать. Всегда в самый последний момент я вспоминала город и улицу, на которой находилась. И этим воспоминанием ступни намертво впечатывались в землю.

- Ты все понимаешь. Параллельные миры существуют и они гораздо ближе, чем мы можем себе представить. Но мы – пленники своих тел, и можем легко путешествовать между ними только, когда тело засыпает. Или когда мы немного забываем о нем. Во всех остальных случаях это…

- Невозможно?

- Нет, возможно. Просто сложнее.

Я задумываюсь. Я вспоминаю, что когда была совсем ребенком, в моих снах был учитель – незримый голос всегда и везде. Он отвечал на мои вопросы, рассказывал невероятные вещи, а как-то раз научил меня открывать врата в параллельные миры. Я попробовала несколько раз во сне, я помню, у меня это получилось. Но я никак не могу вспомнить, что же именно нужно было для этого делать. Помню только, что это было просто, крайне просто. Настолько просто, что днем рассудок просто не может поверить, что такое простое действие способно создать что-то настолько невероятное. И, чтобы не сойти с ума, чтобы дневной мир остался таким же незыблемым, блокирует это воспоминание.

- Я могу открыть врата и отправить тебя в параллельный мир. Но ты хочешь вернуться. В том мире не будет меня, в том мире я смогу помочь тебе только знанием законов, которые универсальны для всех миров без исключения. Поэтому я расскажу тебе один из способов, как открывать врата между мирами самостоятельно. И если у тебя все получится, ты вернешься сама.

Я вспоминаю тот старый сон из детства. Я открыла несколько врат, но не зашла ни в одни из них. «Тебе там нечего делать» – сказал мой голос-учитель.

- Знание легко услышать и так же легко забыть. Другой мир может оказаться настолько ошеломляющим, что ты забудешь все, что знала здесь. С тобой останется только то, что ты действительно понимаешь, немое знание без слов, самый глубокий опыт. И поэтому я буду учить тебя постепенно: вспомни, как выглядит проход куда бы то ни было.

- Арка или дверь?

- Подробнее. Вот ты идешь по улице, а вот – вход в музей. Улица – это один мир, а музей – совсем другой, древний. Как выглядит вход?

- Большие ворота, будка, где сидит охранник и тетенька в очках, продающая билеты.

- Охранник, билеты, это придумали люди, это вторично. Проход. Что такое проход?

Я вспоминаю, как выглядели врата в параллельный мир в моем сне. Это была просто дырка на горизонте.

- Просто дырка?

- Да.

- Но она открывается и закрывается.

- Дверями, воротами. Это все придумали люди. А проход в параллельный мир – просто дырка на горизонте. Привратник или охранник – кто угодно, кто знает, как открыть ворота. Это можешь быть даже ты, если так сложится, что тебе нужно будет сидеть у входа в параллельный мир и проверять: есть ли людям, которые хотят туда попасть, что делать в нем. И отправлять их куда подальше, если им там делать нечего. Но что-то еще, есть что-то еще. Погружайся глубже, вспомни мифы. Кто стоял у врат?

- Львы?

- Еще.

- Псы? Гаруды? Мифические животные?

- Еще.

- Боги? Атланты?

- Да. И какие они?

- Какие угодно, но всегда двое. Один слева, один справа. Иногда они совсем одинаковые, как братья или сестры. А иногда – разнополые. Но всегда одинаковые. Нет ни одних врат, где бы слева стоял дракон, а справа – человек. Где бы слева сидела жаба, а справа – горгулья, хотя они обе достаточно мерзкие.

- Они одинаковые. Для чего они одинаковые?

- Это просто красиво? Симметрия? В нашем мире у входов стоят простые статуи, но в мифах они были живыми существами. И когда нужно было открыть врата, они спускались со своих постаментов и шли к вратам. Левый открывал левую створку, а правый – правую.

- А в какой момент врата начинали открываться?

- Когда они стояли рядом у центра ворот.

- Все, теперь у тебя есть это знание.

Я удивленно замолкаю. Все, о чем мы беседовали – так просто и понятно, так очевидно и настолько лежит на поверхности, что где же в нем взять тайное знание о том, как открывается проход в другую вселенную?

- Подожди немного.

Говорит она и достает из сумки свой коммуникатор, некоторое время водит пальцами по экрану, а потом звонит кому-то и быстро-быстро говорит на незнакомом языке. «Окей, окей» – так заканчивается разговор.

- Ты уже все поняла, теперь тебе нужно только немного времени, чтобы научиться этим пользоваться.

Встречая в стекле заднего вида мой недоумевающий взгляд, она продолжает объяснение.

- Из физики ты должна знать о явлении резонанса. Похожие вибрации накладываются друг на друга, умножая свою силу во множество раз. Так от очень высокого звука могут разлететься вдребезги стекла в квартире и хрустальные бокалы на столе. Так может рассыпаться мост, по которому идет в ногу рота солдат. Так бывает, когда волны идут в одном направлении, а когда они направлены друг на друга, огромному количеству энергии становится просто некуда деться в этом мире, и она прорывает в ткани пространства дыру в другой мир.

- Но наша цивилизация производит так много объектов с конвейера. Если бы они все попарно открывали врата в иномирье, наш мир просто рассыпался бы на ошметки, как расползается по швам старая одежда!

- В объектах с конвейера нет души. Это безликие клоны, отличающиеся одним лишь порядковым номером. Они не отдают миру ни капли энергии. Чтобы открывать врата нужно что-то живое или почти живое. Вот если бы Да Винчи написал две Мона Лизы, то получившееся стерео изрядно бы перевернуло мир. Тот же резонанс: чем больше энергии в соприкосновении, чем сильнее волна, тем дальше можно уйти по веренице миров. А простые, слабые объекты дают лишь незначительные переходы. Куда тебя могут привести два пластиковых покемона? Или даже две одинаковые сумки из дорогого магазина?

Она ловит мой взгляд на двухбуквенной монограмме и улыбается. Семена знания и правда начинают прорастать. «Двое живых одинаковых», – думаю я – «Близнецы? Очень редко близнецы живут действительно рука в руку, чаще с возрастом они все больше и больше отличаются друг от друга. Но в младенчестве, кто знает, может, и успевают с десяток раз поменяться судьбами друг с другом, повернув грани бытия. А уж если попадаются действительно похожие близнецы в возрасте, так только и слышишь об удивительных историях с ними связанных».

Тем временем мы подъезжаем к большому зданию, останавливаемся недалеко от его входа. Жестом она показывает мне выходить из машины и уходит, я молча следую за ней. Проходя по лестнице, которая обрамлена двумя одинаково подстриженными кустами, я немного волнуюсь. И вместе с этим чувствую, как легкий резонанс, ими создаваемый, настраивает меня на несколько иной лад. Я вспоминаю длинные лестницы в горные храмы, преодолевая которые, ты и сам не замечаешь, как постепенно отрешаешься от всего земного. С последней ступеньки внутрь ты вступаешь совсем другим человеком. А спускаясь с них, начинаешь все больше и больше ловить отзвуки большого мира, ближе к подножью и вовсе встречать торговцев, немыслимых на вершине. Поблизости от лестницы то, что они продают, еще будет как-то связано с религией, но, по мере удаления от нее, все будет становиться обычным. И вот уже благодать, которую ты переживала совсем недавно, больше похожа на сон из другой вселенной, чем на действительное воспоминание этого мира.

Мы идем по широким коридорам с мраморными полами, я чувствую себя очень странно в мокрой одежде, хотя ни моя проводница, ни мужчина в униформе, встретивший нас у входа, не обращают на нее никакого внимания. Наконец, мы заходим в особенно красивую залу, ее стены увешаны картинами в смеси двух стилей: европейской абстракции и традиционной китайской каллиграфии. В центре стоит небольшой постамент, а на нем – под стеклом – две скульптуры рыб, будто бы слегка незавершенные, и изогнутый меч с изящной рукояткой.

«Модель недостаточно мокрая. Принесите еще воды!» - говорит блондинка, и все, непонятно откуда взявшиеся люди, начинают суетиться. Кто-то приносит желтое пластиковое ведро с водой, и оно очень странно смотрится на фоне мрамора и каллиграфии. Кто-то открывает большие ящики, начинает доставать из них стойки, лампы, неведомо какое оборудование и собирать его. Несколько людей подходят к центральному постаменту и очень осторожно снимают с него стеклянный короб, защищавший рыб и меч от пыли и посторонних прикосновений. Я стою в центре этого хаоса с удивленно раскрытыми глазами, но никто по-прежнему не обращает на меня никакого внимания. Все их внимание направлено на нее – раздающую указания, периодически звонящую куда-то по своему коммуникатору и просто – завораживающе красивую, воплощенную мечту каждого и каждой.

В какой-то момент я ловлю обрывки ее разговора с каким-то солидным мужчиной. Из смеси двух языков, на которой они говорят, я понимаю только несколько слов: «полная коллекция», «очень ценный» и «в самом конце жизни». А также последнее:

- Большое спасибо вам. Не беспокойтесь, мы будем очень осторожны. На картины вода не попадет, а металлу она не может повредить. Генератор дыма также безвреден для картин, тем более он будет работать только в центре залы, рядом с моделью. Конечно же, вы будете присутствовать и сможете все контролировать. А теперь все, все! Перерыв! Съемка начнется через полчаса, а сейчас я бы хотела поговорить с моделью наедине. Мне нужно объяснить в спокойной обстановке, что она должна сделать. Если вам не сложно, покиньте, пожалуйста, залу.

Огромное количество народа, которое нас только что окружало, начинает растворяться. Выходят осветители, радостно доставая из карманов пачки сигарет и обеды в бумажных коробках. Выходит даже солидный мужчина, с которым моя провожатая так долго разговаривала минуту назад: еще во время разговора у него начал вибрировать в кармане пиджака мобильный телефон, и было ясно видно как, не смотря на важность обсуждаемой темы, ему хотелось поскорее ответить. Должно быть, долгожданный звонок.

Мы остаемся одни.

Блондинка идет к выключателю у входа и гасит все лампы, остается только мерцающая подсветка картин и центрального постамента. В этом полумраке, уже второй раз за вечер, мне кажется, что мы – глубоко под водой. Разводы на мраморе, поблескивающая на стенах венецианская штукатурка… и даже осветительные приборы в сети проводов теряют свои привычные силуэты, становясь похожими то на кораллы, то на водоросли. Мы молчим еще несколько минут, позволяя всему движению в пространстве успокоиться, а потом она внимательно смотрит на меня и говорит:

- Каждое произведение искусства – живое. В нем частица души художника. Именно поэтому самые сильные из них, будь то картины, книги или фильмы, способны перенести тебя в другой мир. Но только мысленно, потому что каждое из них существует в единственном экземпляре. На одном и том же заряде, однако, можно создать два объекта – привратников параллельного мира – которые смогут перенести тебя туда и телесно, просто художники очень редко так делают. В нашем мире детализация, на которую уходит вторая половина творческого заряда, считается не менее, а то и более важной, чем изначальный посыл и основа, создаваемые в первом порыве. Именно поэтому в галереях почти не встретить набросков, только лишь самых известных творцов, у которых напоказ выставляется чуть ли не нижнее белье и детские фотографии. А ведь наброски не менее сильны. Если ты погрузишься в них с головой, твое воображение само дорисует необходимые детали.

Она берет меч в руки, картинно им взмахивает, приседая в боевой стойке, а потом бесцеремонно откладывает его в сторону, прямо на пол. Отходит за постамент, где стоит генератор дыма, и включает его. Генератор начинает тихо бурчать, а она смотрит на меня из пространства между двумя статуями.

- Первая из этих рыб была создана, когда художник был еще совсем ребенком. Он не смог продолжить совершенствоваться в скульптуре, потому что началась война, и всем стало не до искусства. Когда же волнения успокоились, он стал изучать живопись. Мальчику всегда везло: удача и популярность будто бы ходили за ним по пятам. Стиль, который он избрал, – соединение востока и запада – в послевоенное время были как нельзя актуальными. У него была целая студия и собственная галерея, в какой-то момент было даже непонятно, каких еще высот он может достичь – он был на таком пике, что, казалось, дальше уже некуда. Где-то в это время умерли его родители. Тяжело переживая утрату, художник заперся в старом доме, где проходило его детство, и разбирая старые вещи в кладовке, нашел свою старую статую рыбы, так и оставшуюся незавершенной. Вместо того, чтобы ее доделать, он взял и создал вторую такую же – точно так же незавершенную. После этого он объявил, что период живописи завершен, теперь он будет заниматься исключительно кузнечным делом. Он сделал свой первый меч – как видишь, произведение искусства не менее впечатляющее, чем картины. Все прочили ему блестящий успех на этом поприще, а он вдруг пропал без вести.

В этот момент генератор дыма выпускает в воздух первую порцию белесого пара. Я вижу за ним едва различимые иероглифы в голубоватом сиянии. С каждой секундой мы будто бы погружаемся под воду глубже и глубже.

- На побережье налетело цунами. Пострадала вся деревня, и его дом в особенности. Он был полностью залит водой. Тело искали, но так и не смогли найти. Сочли, что его утащил океан, и похоронили пустой гроб. Мы сейчас находимся в первом, городском доме, где он жил еще художником. Здесь очень скоро откроется посмертная выставка, а с минуты на минуту сюда приедет начинающая модель, очень похожая на тебя. Мы будем делать фотосессию для плаката к выставке. Ими будет завешан весь город, и так исполнится мечта юной девушки – стать знаменитой. А сейчас у тебя есть ровно пять минут, чтобы исполнить свою собственную.

Легко прикасаясь к каждой из рыб, она разворачивает их лицом друг к другу. И мне кажется, что я вижу, как пространство между ними начинает искажаться и плыть.

- Я не ответила еще и на половину твоих вопросов, но, увидишь, на большинство из них ты найдешь ответы сама чуть попозже.

- Иди.

Говорит она, окатывая меня с ног до головы ведром холодной воды. Струи стекают по одежде прямо на мраморный пол, и он становится особенно скользким.

Я знаю, что произошло с художником. Да, я знаю, что с ним произошло! Его тело не утащил океан, его просто больше нет в этом мире. Не пережив смерти самых близких людей, он ушел в мир параллельный.

Я ее понимаю. Я его понимаю. Все понимаю. И больше всего на свете мне хочется найти волшебное лекарство от смерти для своего любимого человека. Найти и принести. Если только оно есть хотя бы в одном из бесчисленных параллельных миров, нанизанных на нить нашего сознания. Миров, подобных огромным четкам в руке божества. Я обещаю, я буду перебирать их вместе с ним, пока не найду ту самую бусину – тот самый мир – где оно будет.

- Иди же!

С этими словами она слегка подталкивает меня в спину, и я делаю первый, неуверенный шаг. Делаю второй, но вдруг теряю равновесие, поскальзываясь на мокром мраморном полу, и лечу всем телом на белый постамент с рыбами. Последнее, о чем я успеваю подумать, перед тем, как потерять сознание: «Откуда она взяла второе ведро холодной воды, приносили же только одно...»
Чудеса или галлюциногены?

Я погружаюсь в сияющую пустоту. В ней нет ничего, кроме сияния, которое ей же и является. Нет даже кого-то, кто бы наблюдал эту пустоту или сияние. Нет меня и нет времени. Поэтому я не знаю, сколько в ней нахожусь.

В какой-то момент я выныриваю оттуда. И первое, что осознает мое вернувшееся сознание, это он, его имя, хотя тогда я еще даже не помню слова «любимый». Еще через пару секунд возвращаются ощущения тела, я чувствую, как оно движется, машет руками, ногами, как судорожно сокращаются легкие, которым недостает воздуха, и как пекут от соли мои глаза. Но в какой-то момент темная лазурь сменяется белизной, изо всех сил, которые у меня остаются, я делаю глубокий вдох, последний раз думаю его имя, и снова погружаюсь в сияние.

Я не знаю, сколько это продолжается. Я не считаю, но если бы даже и пыталась считать, то давно бы уже сбилась со счета.

Во всем мире для меня остаются только пустота, он и потом – бесконечная вода.

Однажды я замечаю, что больше не шевелю руками и ногами, но мои легкие при этом стабильно дышат. И хотя время от времени я снова оказываюсь погруженной в потоки воды, она уже не кажется бесконечной.

Я больше не падаю в пустоту. О ней теперь остается только воспоминание. Ясное, понятное, но даже и близко ею не являющееся, ведь в этой пустоте не было воспоминаний.

Еще какое-то время в моей голове пульсирует одно лишь его имя, так же естественно, как воздух движется по моим легким и кровь - по моим артериям. Так же естественно, как бьется мое сердце. Тук, тук. Тук, тук. Как секундная стрелка бежит по циферблату с легоньким тиканьем, отсчитывая минуты. Тик так. Тук тук. Его имя.

Но я все больше погружаюсь в многообразие ощущений. И вот, я уже различаю низкий, но властный шорох: шшшшшшух... шшшшшшух... Тук тук. Я понимаю, что лежу на берегу океана, и волны время от времени омывают мое тело. Вместе с этим пониманием в моей голове рождается следующая мысль: «наверно, моя одежда уже никогда не высохнет...» И я ползу вперед по горячему белому песку.

Как бы много раз я не промокала до нитки за предыдущий вечер, не может быть такого, чтобы я никогда не смогла высохнуть. Я понимаю это очень быстро, полежав на песке под палящим солнцем. Теперь мои глаза пытаются разглядеть в белизне спасительную тень, а остальное тело – добраться до нее. Получается.

Дальше я сплю. Сплю обычным сном. Без сияющей пустоты, даже без самых обычных сновидений. Просто отключаюсь, как если бы кто-то нашел на мне самую важную кнопку и нажал на нее. Выключить.

«Пиииить...» - это следующая мысль, возникающая в моей голове. «Невыносимо хочется пить.» Я оглядываюсь вокруг в поисках спасительной влаги, будто бы надеясь увидеть тележку под разноцветной крышей с улыбающейся продавщицей: «Кола или спрайт? Чайен?» Но вокруг только пульсирующая масса запретной, соленой воды... и пальмы.

На пальмах растут кокосы, но врядли это может меня чем-то порадовать. Те, что лежат на земле расколотые, уже давно сухие. А те, что полны освежающего сока, ни за что не достать с верхушек, а если даже и получится достать – ни за что не расколоть – вокруг ни одного камня, только лишь песок и мягкая земля.

Абсолютно интуитивным жестом, лишенным и тени всякого сознания, я лезу рукой куда-то в район левого бедра, и вдруг нащупываю, то, что, должно быть, искала – свою сумку – она все еще болтается на плече. Вместе с этим я замечаю, как же сильно ее лямка натерла шею и грудь, но это все будет потом, а сейчас надо победить выскальзывающие из рук застежки: кнопки, змейку... Вот! Пластиковая бутылка с водой. Какое счастье, что я всегда ношу с собой воду.

Бутылка небольшая, и она почата, но счастью моему нет пределов.

Немного удовлетворив жажду, я с любопытством погружаюсь в остальное содержимое своей сумки. Там находится даже несколько пакетиков с вкусностями. То, что было открыто, безнадежно испорчено водой, белый хлеб сэндвича покрывает стены сумки ровным слоем, но есть и герметичные упаковки, с которыми ничего не случилось. Со вздохом я откладываю в сторону перченые морские водоросли, которые так люблю, уж чего-чего, а соли и перца мне сейчас не надо, но буквально за одну секунду уминаю пакет с пресными крекерами. Organic food, никакой соли и сахара, мука крупного помола. И хотя сейчас я бы предпочла обычный, в меру вредный обед, это всеравно лучше, чем ничего.

Моя тетрадь с записями безнадежно испорчена, не на чем даже проверить шариковую ручку, которую я всеравно откладываю в сторону. Содержимое серебристой визитницы очень напоминает бутерброд на стенках сумки: кое-что можно было бы, конечно, и просушить, но так как ношу визитки скорее для коллекции, чем для использования, то я все безжалостно выбрасываю на берег. Туда же уходит полупустая пачка сигарет и зажигалка. Мелочи, мусор, мелочи... Зубная щетка и паста, можно пользоваться. Черные очки, хорошо. Мусор, мусор...

Наконец-то я добираюсь до бокового кармана, в котором лежат документы и мобильный телефон.

После того как мой прошлый телефон не пережил одной из прогулок под проливным дождем, я купила себе новый, водоотталкивающий. И на всякий случай сходила еще и в туристический магазин – за герметичным пакетом для всяких мелочей.

Телефон выключен. Только я собираюсь выругаться по поводу герметичности пакета, как вспоминаю, что сама же и выключила его перед выходом из офиса. В одной из последних прогулок ко мне пристал какой-то назойливый парень. Чтобы скорее от него отвязаться и остаться одной, я вручила свой номер с обещанием, что потом мы обязательно встретимся, но не сейчас, только не сейчас. С тех пор он стал звонить каждый день. Днем я говорила перезвонить позже: работаю и не могу разговаривать, а вечером просто выключала телефон, надеясь, что когда-нибудь ему это все надоест.

Я вспоминаю его масленый взгляд и искреннее, хотя и абсолютно тупое непонимание, почему же красивая молодая девушка хочет остаться в одиночестве. Вместе с этим я вспоминанию недоумение своих коллег, разбегающихся по такси или метро прямо из дверей офиса. «Пешком? Ты не успеешь! У тебя есть зонтик?» Я киваю головой, машу им на прощание, а за углом заранее снимаю босоножки, чтобы ливень, начинающийся каждый вечер буквально по часам, не застал меня врасплох.

Я не включаю телефон. Хотя он выглядит сухим – пакет, похоже, все-таки выполнил свою функцию – лучше подождать еще некоторое время, чтобы он просох наверняка. Я проверяю страницы своего паспорта, кое-какие бумажные деньги, не потерявшие своего вида в отличие от остального содержимого кошелька, и думаю, куда же могла отправиться купаться так далеко от города.

И тут меня с головой, подобно огромным волнам, вздымающимся на горизонте, накрывает воспоминание обо всех событиях предыдущего вечера.

Предыдущего? Или сколько вечеров прошло с тех пор?

Долгое ожидание под эстакадой, блондинка в ламбогжини, рассказывавшая множество странных вещей. Наша поездка по ночному городу, неизвестный загородный дом, галерея картин и, наконец, две рыбы, два привратника, открывающие проход в параллельный мир.

Я задумчиво смотрю на черный экран мобильного телефона. А что, если я действительно в другом мире?

Хотя мне очень хочется в это поверить, я всеравно пытаюсь вспомнить, не угощала чем-то меня эта женщина. Развлечение скучающей богатой содержанки – несколько капель галлюциногена, и доверчивой девочке с улицы можно рассказать все, что угодно. Завезти на побережье – на такой машине можно быстро уехать очень далеко – и бросить. Рассказывать потом друзьям за коктейлями о забавной шутке. Строить предположения, что девочка потом говорила, думала и как добиралась до города.

О, она не знает, что у меня экстремальная модель телефона, которая хранится в герметичном пакете!

Или все-таки правда? Усилием воли я убираю палец с кнопки включения. Ладно, если даже кто-то шутки ради решил мне подарить билет в одну сторону в другой мир, то будет глупо им не воспользоваться. Меньше всего мне хочется, чтобы телефон сейчас словил какой-нибудь телеком, и тонкая магия веры в возможность чуда растворилась.

Я немало играла в квесты, как-то раз даже побывала на сборище ролевиков, играющих в игры без компьютеров. В офис сегодня я не попаду уже точно, потерять работу мне, по большому счету, не жалко. Значит можно позволить себе немного развлечься.

Еще пару минут я думаю о том, как же точно по канонам классических квестов построено мое путешествие: пустынное побережье непонятно где и одинокая девушка, у которой с собой только сумка с инвентарем, ценные объекты и не очень. Только что мы отыграли первую сцену, пора приступать ко второй.

Я смотрю вокруг – не забыла ни ничего, можно ли уже идти дальше – и с улыбкой подбираю особенно красивую ракушку, но сдерживаюсь, чтобы не подобрать пустой панцирь краба. Хотя по канонам квестов может пригодиться все, что угодно, бессмысленный мусор я в сумке носить еще не готова.

Наугад выбираю направление, жаль, здесь нет стрелочки, которая покажет, в какую сторону повернуть, и долго иду по побережью, высматривая какое-нибудь поселение на горизонте и, заодно, красивые ракушки. Ракушек оказывается очень много, когда моя сумка заполняется ими почти наполовину, я перестаю обращать на них внимание.

Прощелкивая подряд пять или шесть экранов с однообразным пейзажем, я как-то не думала, что герой игры может устать от слишком долгой прогулки. А тут все такое настоящее – непонятно сколько длившееся ночное купание и минимальное количество калорий диетического печенья дают о себе знать слабостью ног и назойливым бурчанием в животе. Еще через несколько «экранов» у меня кончается вода, и нету ни пресного источника, ни оброненной специально для меня неведомо кем фляжки.

Но должно же где-то, хоть где-то быть поселение!

Усталость, жажда и голод. Мне уже не так весело играть в этот квест, уже не слишком верится в сказки о добрых феях, об одинаковых душах, способных открывать врата в параллельные миры. Сейчас я уже готова предпочесть, чтобы все оказалось чьей-то шуткой. Пусть где-то в мою одежду будет вшит GPS навигатор и пусть сейчас они следят за маленькой точкой – мной – на экранах своих компьютеров.

Они ведь не могут быть так жестоки, чтобы оставить меня умирать на берегу! Пусть не рассчитали расстояние для следующей ключевой сцены, пусть подопытная мышь оказалась слишком слаба, можно же все переиграть, пока она, скажем, потеряет сознание.

Они же хотят доиграть сюжет до конца!

Я начинаю намеренно сбивать шаг, а еще через сотню метров картинно спотыкаюсь и падаю – на берегу как раз попался симпатичный кусочек тени – изображаю полную остановку систем жизнедеятельности и жду. Сейчас что-то должно произойти. Лодка с рыбаками, которую я должна была встретить еще через километр, быстро подплывет сюда после звонка чье-то телефона.

Я жду. Жду. Жду. Я успеваю даже поспать. Ничего не происходит. И когда тень сдвигается настолько, что почти все мое тело оказывается под солнцем, я встаю и иду дальше.

Что ж, хотя бы отдохнула.

К вечеру сил на предположения, что это – компьютерная игра, чья-то шутка или, правда, другой мир – уже не остается. Я просто иду вперед, постепенно теряя всякую надежду. А на закате, когда море и небо стремительно меняют цвета в такт уходящему солнцу, я сажусь на берег и плачу, добавляя к насквозь пропитанному солью песку еще несколько капель.

Слезами делу не поможешь, думаю я еще через некоторое время, и встаю. Выбрасываю из сумки половину ракушек – их вес начинает меня тяготить. Думаю о том, сколько дней еще смогу так пройти, а также о том, что после заката солнца перемещаться значительно легче – в воздухе разливается прохлада. Побережье достаточно ровное, а мои глаза быстро привыкли к темноте. Хотя за весь день я не видела никаких животных, я думаю, что ночью из джунглей могут выбраться неведомые твари, и ради собственной безопасности лучше не спать.

Я иду, сколько могу идти, потом отдыхаю, иногда даже дремлю – сидя, обхватив колени руками. Потом опять иду. А ближе к рассвету даже отключаюсь на несколько часов – в тот момент, когда сил не остается даже на страх.

Рассвет встречает меня уже на ногах. Когда побережье освещается солнцем, я замечаю небольшие перемены ландшафта – джунгли будто бы немного отступают от пляжа, а на песке попадаются крупные камни.

«Теперь можно попытаться разбить несколько кокосов» – думаю я, с надеждой поглядывая на пальмы, но, как это бывает при долгом отсутствии еды, чувство голода немного притупляется, остается только постоянная ноющая жажда. Я вижу большой камень на горизонте и решаю сделать привал в его тени.

Но чем ближе я к нему подхожу, тем сильнее настораживаюсь: в однообразную гармонию прибоя, шелеста пальмовых листьев на ветру и шороха песка под ногами вмешивается что-то новое. Откуда-то из-за камня раздаются звуки, явно принадлежащие большому животному или птице. Я замираю, и каждый последующий шаг делаю очень осторожно. Наконец, мои ладони прислоняются к огромному камню, и я медленно выглядываю из-за него.

На пляже стоит гаруда. Натуральная гаруда в полный рост. У нее орлиные ноги с изогнутыми пальцами, человеческое туловище, крылья, покрытые перьями, и птичья голова.

Подумать только! Подобные существа можно воссоздать только долгим, тщательным гримом, а еще надежнее – смоделировать на компьютере от начала до конца. Сделать такую тварь только ради развлечения с недоумевающей девушкой – этого не может быть! В нашем мире этого еще не умеют!

Тем временем Гаруда деловито перебирает лапами по пляжу, поднимая какие-то камни, будто бы ищет что-то под ними. Периодически нагибается, раскрывает крылья и топорщит на них перья, параллельно издавая низкий звук, наподобие того, который слышен, когда кто-то полощет горло. Все вместе это напоминает какой-то неведомый ритуал, а может и простую утреннюю зарядку – обычную для полу-человека, полу-орла.

Не желая ее отвлекать от этого занятия, чем бы оно ни было, я жду, затаившись. Когда все камни в окрестности оказываются перевернуты, гаруда издает особенно долгое клокотанье, поворачивается к морю и, по всему видимо, собирается улетать. Двигаясь очень медленно, чтобы не спугнуть ее, а уж тем более не разозлить, я выхожу из-за камня. Я складываю руки на груди в жесте приветствия и почтительно склоняю голову. Быть может, в мире, где гаруда на пляже – обычное явление – все эти жесты не имеют никакого значения или имеют противоположное, другого шанса у меня нет.

Гаруда реагирует на шум шагов сначала резким поворотом головы – и я удивляюсь тому, насколько же птичья у нее пластика – а потом и поворотом всего тела по направлению ко мне. Я продолжаю приближаться, не особенно поднимая голову, а она просто внимательно смотрит, не выказывая никаких эмоций.

Когда между нами остается только чуть больше метра и меня уже начинает пробирать что-то вроде ужаса от ее огромных глаз и острого клюва, я приседаю и оставшееся расстояние преодолеваю на корточках – я хочу прикоснуться к ее стопам – хотя стопами эти кривые пальцы с когтями не назовешь. Каждым сантиметром своего беззащитного позвоночника я чувствую ее оценивающий взгляд, но вместе с этим проникаюсь и спокойствием этого сильного животного.

Она явно не воспринимает меня в качестве завтрака, также не видит во мне и никакой угрозы, а значит не будет нападать. Агрессия рождается из страха, я знаю это абсолютно точно. Этот мир еще слишком похож на наш, чтобы в нем были другие законы.

Сначала я просто кладу ладони на ее лапы, а потом, не в силах удержаться от любопытства, поднимаю их чуть выше и зарываюсь пальцами в перья и мягкий пух под ними – самая настоящая огромная птица! Я чувствую, как сокращаются ее мощные мышцы, и в этот момент она делает несколько шагов назад, так и оставляя меня на корточках с протянутыми руками.

Гаруда поднимает голову вверх и издает длинный клокочущий звук, а когда наши глаза снова встречаются, я понимаю: она смеялась. Наверно, ей было щекотно. Еще пару секунд мы смотрим друг на друга, а потом она разворачивается, делает несколько резких шагов по песку и, шумно расправив крылья, взлетает.

Я смотрю на то, как она удаляется, и, только когда в небе остается лишь маленькая точка, окончательно осмысливаю произошедшее.

Я только что видела гаруду. И не только видела, но и хорошенько потрогала. А потом гаруда улетела. Это не галлюцинация, это не шутка. Я действительно попала в другой мир.

После целых суток изнуряющего пути без воды и питья эта мысль кажется ошеломляющей совсем недолго. А потом, посматривая на манящие кокосы, уже начинаешь жалеть, что она улетела так рано – можно было попросить ее разломить несколько своим мощным клювом.

Такие мысли после суток изнуряющего пути можно думать очень долго. Можно очень долго смотреть на кокосы и строить планы по добыванию их с верхушек пальм и последующему вскрытию. Именно этой высшей нервной активностью, отличающей человека от животного, я и стала заниматься, активно прокручивая в голове разные варианты. Завтрак был крайне нужен.

Варианты все, как на подбор, не годились, и от этого увлекательного, но явно неплодотворного занятия, меня отвлек особенно настойчивый плеск волн.

То ли я уже совсем оголодала, то ли слишком глубоко ушла в мечты о кокосах, то ли просто новые впечатления перешли все мыслимые и немыслимые пределы, но появлению еще одного мифического животного – макары – я совсем не удивилась. Как-то сразу поняла, что она хочет мне сказать, и смело уселась на подставленную спину. А прислонившись к ее чешуйчатой шее, щурясь от попадающих в глаза брызг, рассекая волны подобно морской богине, я была ужасно счастлива тому, что вся история с другим миром оказалась правдой. Невероятной, невообразимой, но правдой.
Под небом голубым есть город золотой...

Вода снова капает с подола моего платья, когда я прохожу через городские ворота. Усталость дала о себе знать: по дороге я заснула прямо на спине своего морского возницы и, конечно же, соскользнула в воду. Макара заботливо поднырнула под меня буквально сразу же, я даже не успела толком испугаться. Зато проснулась и насквозь промокла. «Морская богиня ведь не должна быть слишком сухой? Иначе какая же это морская богиня?» - думаю я, идя по узкой улочке.

Людей здесь почти не видно, а те, что есть, не обращают особенного внимания на чужестранку: за все время я словила только пару любопытных взглядов. А вот мне самой приходится сдерживаться, чтобы не рассматривать местных жителей: слишком уж интересно они выглядят.

Были бы просто костюмы или украшения, даже расписанные лица и татуировки по всему телу, я бы не слишком удивлялась, всего этого я видела предостаточно. Но здесь, в мире, где первым встреченным существом была полу-человек, полу-птица, все люди похожи на какое-то животное, каждый на свое. Я вижу девушку с длинным рыжим хвостом, снизу покрашенным в белый, постриженным и уложенным так, чтобы максимально напоминать лисий хвост. На ее руках – перчатки, настолько хорошо сделанные, что кажется, что у нее натуральные лисьи лапы с человеческими пальцами. Здесь нет ни изображений животных, ни уродливых росписей на лицах, но каждый человек мягко и изящно замаскирован так, что ты сразу понимаешь, на какое животное он похож. И видно, что эти люди не просто носят костюмы, а живут ими. В девушке-лисе есть вся грация движений лисы, и ее нос, все черты ее лица, конечно же, заострены так же, как и лисьи. Я вижу мужчину в возрасте, и даже не присматриваясь к его костюму, я узнаю характерные движения встреченной на пляже гаруды.

В них есть животное изящество, но нет животных инстинктов, которые иногда просыпаются в людях, уделяющих излишнее внимание тотемам. Они остаются людьми, и животные черты только подчеркивают их особенности, облагораживая. В детских мультфильмах так иногда изображают королей племени или стада – предельно мудрых зверей с человеческой душой.

Я иду по улице от ворот. Я хотела попрощаться с макарой, поблагодарить за помощь, но только успела обернуться, как она уже нырнула в воду и махнула хвостом. Стало понятно – это жест прощания, а благодарности не нужны, лучше сразу уходи.

Город – слишком громко сказано. Скорее поселок, небольшая деревня. Но громко – по меркам мира, из которого я пришла, мира, заполненного переросшими чудовищами, огромными термитниками, усеянными людьми и прорытыми туннелями, стянутыми эстакадами вдоль и поперек. Может быть, здесь это и правда город. И нет городов больше его. И не нужно городам быть больше.

Улица от ворот, она же и главная. Время от времени изгибаясь и слегка поворачивая, она ведет меня к высоким башням на горизонте. Две башни, опять привратники. Они похожи на высокие минареты восточных мечетей, но, как и вся архитектура этого города, лишены излишней прямолинейности нашего мира.

Здесь все дома, маленькие и большие, даже эти огромные башни выходят из земли, так, как могли бы вырасти деревья. Если когда-нибудь наши генетики взломают код мироздания так, что научатся создавать семена человеческих жилищ, я не сомневаюсь, то, что из них вырастет, будет выглядеть именно так.

Но какого бы размера ни был город, все города устроены приблизительно одинаково. В самом красивом месте – самое главное строение, дворец или храм, а то и просто какая-нибудь городская дума, где сидят самые главные мужи и думают, думают, как же жить дальше. Все, что попадет в непосредственную близость, будет потом называться центром города или, иногда, его сердцем. Сюда будут стекаться все, и жители, и приезжие, в надежде услышать, как оно бьется.

Этот город построен на косе, уходящей в океан. И, конечно, самое лучшее место – ее конец. Именно там и виднеются башни, к которым я постепенно приближаюсь. Если даже там и не будет отеля, то точно должен найтись кто-то, кто знает, что делать с такими, как я – приезжими. Я улыбаюсь и в шутку представляю посольство планеты Земля в иномирьи.



Впечатляющее сооружение на краю косы закрыто. Я не вижу ничего, хотя бы отдаленно напоминающего ворота или дверь. Только высокий сплошной забор, где нет даже прутьев, в которые можно вцепиться и засунуть внутрь любопытный нос.

«А что ты думала? Все должно быть точно так же? Если вместо такси тебя везет макара, а люди похожи на царственных животных, то неудивительно, что в местную достопримечательность нет входа ни за деньги, ни за ракушки, ни за умоляющую улыбку. Просто нет и все.»

Я оглядываюсь по сторонам в поиске если не офиса с информацией для туристов, так хотя бы чего-нибудь, куда можно беспрепятственно зайти. В стороне, почти за самым изгибом полукруглой стены я вижу небольшое строение. Оно не похоже на вход ни по нашим меркам, ни по меркам этого странного другого мира, но оно очень похоже на кафе.

Мне немного страшно думать, о том, что за еда может в нем оказаться, но пока ноги сами несут меня к дверям, я успокаиваюсь мыслями о том, что кокосы здесь выглядели точно так же. Да и разве может быть что-то хуже жареных насекомых, которых время от времени можно встретить на улицах моего города вместе с остальными мелкими перекусами?

Меня охватывает прохладный сумрак – я оказываюсь под крышей первого дома иного мира. Здесь стоит несколько маленьких столиков, совсем немного, и в конце – о счастье! – витрина с блюдами. Мне не надо объяснять на пальцах, что же я хочу, не надо наугад выбирать из незнакомых иероглифов, а потом еще полчаса напряженно ждать, что же именно принесут. С максимально уверенным видом я подхожу к витрине и указываю на то, что выглядит наиболее привлекательным – а после одной лишь пачки диетического печенья за весь вчерашний день, привлекательным кажется все. Девушка за стойкой помогает мне, указывая на одну из округлых емкостей на задней стене, должно быть, имея в виду напиток. Я киваю, надеясь, что кивок здесь значит то же, что и у нас – согласие. И сажусь за ближайший столик.

Оттуда я украдкой ее рассматриваю. Больше всего она похожа на большую рыбу. Одну из тех, которые живут у самого дна и медленно-медленно передвигаются в толщах воды, неся на себе тяжесть многих сотен метров до первого луча солнца – и до первой ряби на поверхности. Все, что нужно делать, она делает молча. На ней шелковое платье, слегка напоминающее домашние кимоно, а волосы плотно прихвачены к голове конструкцией из круглых перламутровых пластин. Две самые большие прикрывают виски и своим легким блеском удачно оттеняют ее полупрозрачные голубые глаза.

То, что я выбрала, больше всего похоже на кекс. Кекс с сухофруктами. Он кажется мне невероятно вкусным, но я сдерживаюсь от того, чтобы попросить еще: на первое время хватит. Столько, сколько кажется вежливым, я просто сижу, смакуя послевкусие от кекса и напитка, явно сделанного на основе кокосового молока. А потом решительно подхожу к стойке и с самым обычным видом, который был бы у меня в любом другом ресторане, достаю из сумки несколько бумажных банкнот, чуть влажных после моего последнего купания, но по меркам даже самых придирчивых кассиров – вполне приемлемых.

Девушка берет банкноту в руки и с интересом рассматривает ее некоторое время, а потом отдает обратно, указывая на стену кафе – продолжение большой стены, в которую я уткнулась в конце главной улицы. А когда пытаюсь протянуть руку с деньгами снова, отстраняет ее и указывает на маленькое украшение на шее, которое я поначалу не заметила: две монетки, с протянутой через них ниткой. Серебра и золота у меня нет, наши деньги уже давно делаются из алюминия, и единственное, что придает им ценность – профиль короля на одной из сторон, но я все же делаю еще одну попытку, высыпая из кошелька мелочь. Она рассматривает мои монетки с тем же интересом, но в итоге снова качает головой, отодвигая их в сторону. А когда я достаю из сумки самые красивые ракушки, девушка улыбается, подходит ко мне и берет за руку. Она по-прежнему не произносит ни одного слова, но я понимаю, что сейчас нужно идти за ней.

Мы заходим в маленькое помещение за стойкой, где прямо из стены течет ручей, и она указывает на несколько черепков, похожих на те, в которых был подан кекс и кокосовый напиток. Все очень просто: свою еду я должна отработать – помыть посуду. Чтобы не оставалось никаких вопросов на потом, я складываю ладони и кладу на них голову, закрывая глаза – «а ночлег?» В ее глазах на секунду проскальзывает озорной огонек, покачивая головой, она снова указывает на ручей и черепки – «Нет, сначала работа». И не остается ничего другого, кроме как исполнить это простое действие.

Впрочем, она понимает, что я действительно очень устала и нуждаюсь в отдыхе прямо сейчас, отводит меня в небольшую коморку, где я тут же зарываюсь в уютную постель. И сон накрывает меня в тот самый момент, как тело принимает горизонтальное положение.

Но этот сон далеко не спокоен. Я засыпаю и просыпаюсь, засыпаю снова и снова просыпаюсь, бесконечно ворочаясь в кровати. Мне видятся то улицы мегаполиса, то берег океана, по которому я бреду, не зная направления. Я то вскакиваю с мыслью, что надо просыпаться и идти на работу, то снова поскальзываюсь и падаю в плавящееся пространство между двумя рыбами на постаменте. Иногда я что-то говорю, а иногда просто зову чье-то – и я знаю чье – имя.

Такие ночи бывают, когда ты враз преодолеваешь огромное расстояние, а последний день перед путешествием оказывается насыщен огромным количеством дел, которые обязательно надо успеть до отъезда. И тогда, не смотря на усталость, ты не можешь заснуть в самолете, заказываешь один коктейль за другим, то слушаешь музыку, то смотришь фильмы, переключая каналы каждые 15 минут, а добравшись до отеля, едва успеваешь бросить сумку, как уже бежишь по каким-то другим, совсем другим местам. И успокаиваешься только ближе к вечеру в каком-нибудь особенно уютном месте, за чашкой особенно вкусного чая.

Тем вечером, ночью и в ближайшие несколько дней вся остальная жизнь, начинает догонять тебя. Обычные воспоминания и мысли, не найдя тебя на привычном месте, несутся по шлейфу, оставленному самолетом в небе, как гончие собаки по следу. И только тогда, когда все то, что нельзя упаковать в сумку, настигает тебя, только тогда ты действительно оказываешься в другом месте. Перестаешь быть вектором, протянутым в пространстве из точки А в точку Б, а собираешься в одно целое.

Билет туда и обратно – для трусливых, для тех, кому обязательно нужна стена за спиной. Так я думала всегда, резервируя место только в одну сторону, и не оглядывалась. Но только сейчас я поняла, что тогдашняя неизвестность – ничто по сравнению с нынешней. Когда в том мире мне снились кошмарные сны, об опоздании на самолет, о невозможности вернуться домой, я просыпалась в ужасе, и сердце мое только что не выскакивало из груди. Но еще через несколько минут я успокаивалась – самолеты летают регулярно, сайты работают стабильно, если даже мой пропущенный рейс нельзя перебронировать, я теряю не больше, чем стоимость нового билета и немного времени на то, чтобы ее заработать.

Здесь же меня оглушила окончательная необратимость произошедшего. Даже если я и смогу когда-нибудь вернуться, момент возвращения отложен во времени на промежуток, заполненный такой неизвестностью, что, как бы я ни пыталась охватить его своим умом, я не смогу это сделать. И уж точно не сейчас.

Только тогда, когда мой рассудок окончательно примиряется с этой мыслью, я погружаюсь в действительно спокойный сон.



Так начинаются мои будни в параллельной вселенной. Она принимает меня настолько легко и естественно, что порою мне кажется, будто бы я всегда здесь жила. Хотя все здешние люди одинаково спокойны и преисполнены внутреннего достоинства, далеко не все из них так же молчаливы, как встретившая меня первой девушка-рыба. И я постепенно учу местный язык. Удивительно, как ей почти всегда достаточно лишь жестов и взглядов. И удивительно, как мне не хватает привычного общения на уровне слов.

В один из особенно одиноких вечеров я достаю из сумки свой мобильный телефон. Тогда на берегу я не просто выключила его, а вытащила батарейку, чтобы ничто не могло израсходовать заряд, особенно часы – меньше всего мне хочется знать, сколько времени прошло с тех пор.

Я держу в ладонях вещь из другой вселенной, предельно непохожую на все, что можно найти в этом мире – предельно органическом, предельно живом, перетекающем и непрерывно врастающем друг в друга – холодный металлический силуэт. Пальцам, которые долго прикасались только к дереву, глине и фруктам, странно осязать чужеродный материал, но у пальцев есть своя память, даже если я забуду, что это такое и как оно называется, они сумеют вспомнить, что нужно с ним делать. Так они снимают крышку, вставляют аккумулятор на место, закрывают и жмут на кнопку включения.

На секунду я жмурюсь от непривычно холодного света, а уши режет странная – теперь уже странная – мелодия приветствия. Но это длится только секунду, а потом я начинаю с любопытством вглядываться в экран. Знакомый значок экстренной связи – а что если подать сигнал SOS из другого мира? Как они будут меня искать? Но еще через пару секунд он сменяется логотипом какого-то незнакомого оператора и средне стабильным сигналом.

Роуминг. Подумать только, у меня есть роуминг. Эта штука здесь не только включается, но и работает. Еще один звук взрывает тишину - «У вас одно новое сообщение. Прочитать?» Конечно же! Дрожащими от волнения руками я нажимаю на нужные кнопки.

«Здравствуй! Если будет одиноко в чужом мире, звони мне. Твоя исполнительница желаний».

Я сразу понимаю, кто это. Я пытаюсь удивиться тому, откуда же у нее мой номер, а потом смеюсь над своим удивлением. Эта женщина подобрала меня на ночной улице, чтобы отправить в другую вселенную, а я думаю о том, откуда у нее мои контакты. В аннотации к телефону говорилось: неделя в режиме ожидания и пять часов разговора. Что ж, пять часов, я могу себе это позволить.

Покусывая губу от ли от волнения, то ли от нетерпения, я нажимаю на дозвон и прикладываю телефон к уху. Тишина... Тишина... И долгие гудки.

- Здравствуй!

У меня перехватывает дыхание. Мне кажется, я уже успела позабыть все слова родного языка, но после нескольких нечленораздельных звуков, способность говорить возвращается, и я начинаю без разбора тараторить чепуху про все то, что со мной произошло. Поток длится несколько минут, и пока она терпеливо слушает, я успеваю немного успокоиться и, наконец, спрашиваю:

- Но как это возможно? Как может быть, что мой телефон работает в другой вселенной?

Она смеется.

- А он не работает у тебя, он работает в другой вселенной.

Я не понимаю.

- Можешь быть уверена, в этом мире никогда не производилось и еще многие, многие тысячелетия не будет сделано ни одного мобильного телефона. Эта вещь чужая, невозможная здесь. Но сам этот мир не так далеко, он попадает в пределы существования нашей планеты и тонкие нематериальные сигналы проходят через пустоту между вселенными практически без искажений. На мониторах какого-нибудь оператора ты присутствуешь в какой-то точке, хотя на самом деле тебя там нет. И если кто-то попытается найти тебя, он не найдет. Быть может, почувствует в ней что-то странное, а скорее всего просто не доберется, потому что случится непредвиденное событие. Пойдет дождь, сломается передатчик или просто твой телефон вдруг выключится – с телефонами такое бывает очень часто и будто бы без причины. Ты видела когда-нибудь, как затягиваются ямки, которые ложка оставляет в густом сахарном сиропе? Точно так же и мир не допускает прорех в своей ткани. Мир не позволяет невозможным вещам произойти раньше времени – раньше того момента, когда ты узнаешь о том, как и почему невозможное возможно.

Я позволяю информации и звукам родной речи впитаться. Я кажусь себе похожей на сухую губку, которая жадно впитывает воду. Только сейчас я понимаю, насколько же мне не хватало общения.

- Береги заряд, у тебя будет еще много вопросов ко мне. Никому не звони – не услышат, не ответят, не поверят. Назовут телефонной шуткой, неправильным номером. Ткань мира должна оставаться такой же гладкой и цельной.

Она вешает трубку. Я слушаю долгие гудки, а потом тишину в трубке. Я слушаю до тех пор, пока не гаснет экран, переходя в режим ожидания.

Она права. Я выключаю телефон и достаю из него батарейку.

И так продолжаются мои будни в параллельной вселенной.



Я никуда не тороплюсь. Можно торопиться, когда знаешь, куда идти, когда хочешь прийти и что будешь делать после. А когда перед тобой лишь одна безграничная неизвестность – торопиться некуда.

Слова другого языка даются мне с трудом. Они будто бы иначе используют голосовые связки – далеко не сразу у меня начали получаться звуки той же тональности, не говоря уж о том, что мне неоткуда взять словарь.

Это не похоже на простое изучение нового языка, скорее я напоминаю себе ребенка, который только-только начинает говорить. Сначала мы указываем ему на предметы, говоря их названия, да и нет, можно-нельзя, потом – сложнее – действия. Еще сложнее – чувства и ощущения. И как ребенок начинает понимать многие вещи только когда становится старше, так и я постепенно дорастаю до того, чтобы узнать слова для более сложных понятий.

И первое понятие, название которого я узнаю, это надежда.

Девушка-рыба указывает на себя и произносит что-то певучее - я понимаю, что это ее имя. И как же красив ее голос, таким может быть только голос того, кто очень долго осознанно молчит. Она вопросительно указывает на меня и ждет. Она хочет, чтобы я назвала свое имя.

Я не хочу называть свое старое имя. Оно осталось там, в другом мире, вместе с моим номером телефона в чужих записных книжках. Оно не прозвучит здесь, оно не будет иметь никакого значения. И кое-как, ломаным языком, я пытаюсь спросить у нее, как назвать то состояние, когда ты очень хочешь что-то получить, но не знаешь, получишь ли когда-нибудь.

Она произносит нечто, но я не чувствую, что оно звучит так, как должно.

- Понимаешь, - я пытаюсь ей объяснить снова - ты не знаешь, ты ничего не знаешь, но всеравно, когда-нибудь...

- Надежда?

Да, теперь я чувствую, что это правильное слово. Я киваю.

- Сейчас нет, но когда-нибудь - точно.

- Надежда.

Медленно, по слогам я пытаюсь повторить эти звуки. На-деж-да. Когда это начинает получаться, и она кивает, я указываю на себя и произношу уже уверенно:

- Мое имя - Надежда.

Тихо-тихо она повторяет мое имя еще раз, будто бы откладывая куда-то в глубину своей памяти, и молча уходит заниматься своими делами. И это остается нашим единственным разговором еще долгое-долгое время.



В этом городе нет денег. В нем вообще нет финансовых отношений. Здесь все просто делают то, что должны делать, что им нравится делать, и получают то, что им для этого нужно. Все происходит естественно, само собой. Как меня за руку отвели к посуде, которую я должна была помыть, как мне показали ту единственную простую работу, которую я могла выполнить, не зная ни языка, ни устройства всего общества, так и матери однажды отводят своих детей за руку, показывая им то, что они могут делать. Искусных мастеров от простых подметателей улиц здесь отличает количество монеток на шее или руке.

Как нули на банковском счету – чем больше их у тебя, тем больше ты можешь взять. А если у тебя их нет совсем – как не было у меня – ты можешь делать только самую простую работу и получать за нее самую простую еду и ночлег.

Заработать эти монетки невозможно, и откуда они взялись тоже пока что остается для меня тайной. Единственный способ повысить свой «ранг» – делать то, что ты делаешь, настолько хорошо, насколько возможно, и даже лучше. Тогда кто-то, кого ты очень порадуешь своим трудом, или кому ты сумеешь помочь, отдаст тебе одну из своих монеток.

Так стареющие матери отдают свои монетки подросшим дочерям или невесткам, когда те постепенно берут на себя всю работу по дому. Так мастер отдает свои монетки ученику, когда видит, что тот выполняет работу не хуже его самого.

Однажды девушка-рыба с прекрасным певучим именем отдает мне одну из своих монеток. Я смущаюсь и пытаюсь отказаться, но под ее внимательным взглядом все понимаю: уже давно я выполняю немалую часть ее работы. Подметаю, мою посуду, вытираю со столов, иногда – обслуживаю редких посетителей... А она только готовит блюда и напитки, и в освободившееся время занимается еще чем-то, что ведомо только ей одной. Это просто и естественно.

Кто знает, может быть, именно этот мир однажды приснился тому, кто первым начал мечтать о коммунизме. Возможно, в своем сне он прошелся по этим узким улочкам, даже зашел в наше маленькое кафе – и, проснувшись среди ночи, ворочался в постели до самого рассвета, вспоминая увиденную простоту. А потом зажег свечи и исписал огромное количество бумаги, пытаясь придумать, как же эту мечту воплотить в нашем несовершенном мире. Пытаясь объяснить, почему же сейчас мы живем настолько иначе.

«Труд сделал из обезьяны человека, а из человека – лошадь» – так смеются над всем, что он написал, и над многим другим. Но сейчас я вижу в этом тоненькую ниточку, связывающую наши два мира. Мир обычных людей, и мир людей несравнимо более благородных, хотя и черпающих вдохновение для своего благородства из простоты и грации животных.

Отдав мне свою монетку, девушка-рыба готовит блюда в два раза дольше и вдумчивее, очень много времени уделяя красоте сервировки. И проходит совсем немного времени, как закон срабатывает прямо на моих глазах – один из посетителей настолько поражается вкусу и подаче блюда, что отдает ей одну из своих монеток в знак благодарности.



Я не знаю, сколько столетий или даже тысячелетий пройдет, пока наш мир станет таким же, как этот. Возможно, этого не произойдет никогда, возможно, наш мир пойдет совсем другим путем. Но близость миров измеряется не этим. Сейчас я бы поняла, что эти миры очень близко и без объяснения моей феи, и без неожиданно заработавшего мобильного телефона.

Дело в том, что этот мир нам всем часто снится.

Этот мир снится веганам, которые, просыпаясь, бегут на свои митинги в защиту животных. Этот мир снится шаманам, надевающим на себя звериные шкуры и танцующим у костра дикие танцы. Он снится даже серьезным бородатым дяденькам, которые всю жизнь занимаются одной лишь политикой. А в особенности он снится маленьким детям, мечтающим жить среди живых цветов и сказочных животных.

Откуда же иначе в нашем мире все эти изображения гаруд, гарпий, драконов и снежных львов, которые, я не сомневаюсь, бродят здесь по склонам высоких гор.

Если ангелы и существуют, здесь им самое место. Я не удивлюсь, если когда-нибудь один из них забредет в наше кафе, и мне придется убрать с полок все лишнее, чтобы он не смахнул ничего своими огромными крыльями. Но если кто-то в нашем мире начнет всерьез их видеть или говорить с ними, то быстро получит титул сумасшедшего.

Так ткань бытия остается гладкой. А сны - только снами, тоненькими нитями, на которые нанизаны вереницы миров.

Мне теперь снятся небоскребы и проливные дожди. И кто-то качает головой, слушая мои сказочные рассказы.

Но есть одна вещь, которая есть в нашем мире, но совсем нет здесь. И удивительно, как это упускают из вида все, кто, проснувшись, пытается воплотить свои сны в реальности.

Здесь все происходит само собой так, как должно происходить. Те в нашем мире, кто питается одними лишь фруктами, пытаясь стать похожими на людей этого мира, забывают о том, что фрукты приходится срывать с деревьев, а то, что падает с деревьев - отбирать у животных и насекомых, которые бы иначе их подобрали. Здесь же ты просто подходишь к дереву и протягиваешь ладони – и все, что нужно, просто падает тебе в руки. А если не падает, значит не нужно.

Так мы узнаем утром, сколько посетителей будет в нашем кафе – если много деревьев отдало свои плоды, значит нужно накормить много гостей. Если мало или почти ничего – значит это только для нас. Невероятно? Но здесь это так. А я, бредя по берегу океана, даже и не подумала о том, что можно просто попросить у пальмы несколько спелых плодов. Я думала о том, как бы их у нее отобрать, не догадываясь, что достаточно просто протянуть раскрытые ладони. Теперь я знаю.

И даже те, кто пытаются быть похожими на львов или волков, берут от них не клыки и кровожадность, они берут справедливость и честность – высшие качества каждого из животных. А девушка-рыба взяла от своей глубоководной мечты самое лучше, что в ней было – плавность и тишину.

Жизнь здесь не бой и не скачка. Жизнь здесь – вода, которая мягко обтекает все препятствия и гладко заполняет все пространства.



При всей прекрасности, даже утопичности этого мира, его перевернутость меня иногда беспокоит. Как же может быть так, чтобы люди не стремились к чему-то далекому и высокому, а находили истину в том, что есть здесь и сейчас? И однажды, когда моих знаний языка становится достаточно, я завожу с женщиной, у которой мы обычно берем специи, разговор о богах.

Я еще не знаю этого слова, и чтобы объяснить это сложное понятие, я указываю рукой на небо и складываю ладони у груди в молитвенном жесте.

- А!

Похоже, она меня поняла.

- Боги!

Женщина весело смеется и рассказывает, что иногда, бывает, боги спускаются с небес на землю. Шествуют по улицам, искрясь светом так, что приходится жмуриться, а иногда даже метают молнии. И иногда некоторые дома, в которых достаточно места или хозяевам которых просто очень жалко смотреть на бездомного бога, бесконечно шастающего по улицам, приглашают их к себе.

Богу нужно отвести отдельную комнату, где он будет сидеть на троне, и каждый день подносить цветы, фрукты и благовония. Тогда бог будет радостно искриться, а иногда, когда будет случаться особенно хорошая погода или особенно уместный дождь, Бог будет говорить, что это он послал им свою милость.

Здесь она особенно долго заливисто хохочет.

- Ты представляешь? Идет дождь и светит солнце, а искрящееся существо на троне думает, что это его рук дело.

Дальше я узнаю, что если долго не подносить богу никаких цветов, фруктов и благовоний, бог начнет говорить, что это он посылает те мелкие неурядицы, которых всегда предостаточно в каждом доме, особенно если там есть маленькие дети, или плохую погоду, которая случается и без всяких богов.

Потом она рассказывает, что бог в доме особенно хорош для детей, которые подросли уже достаточно, чтобы постоянно путаться под ногами, но еще не настолько, чтобы поручить им что-то осмысленное. Ты занимаешь их цветами, благовониями и придумыванием сложных ритуалов подношения – боги особенно любят, когда им не просто вручают каждодневный паек, а придумывают к этому какое-то действо, танец, может быть, или пение. А что может быть лучше для ребенка, чем творчество?

А еще, если я попрошу небо послать мне бога прямо сейчас, то, конечно же, оно исполнит мое желание. Если только бог мне действительно нужен. Ведь у меня итак, похоже, достаточно занятий, а маленьких детей нет и не предвидится.

- Да! А однажды боги начинают плохо пахнуть, так что не заглушишь никакими благовониями. Это значит, что они скоро потускнеют и исчезнут.

И пока она укладывает свои слегка растрепавшиеся волнистые волосы так, чтобы те больше напоминали уши большой доброй собаки, я тихо удивляюсь этому рассказу. Не меньше, чем она удивилась бы, узнав, что настоящую собаку можно водить за собой на поводке.



Однажды вечером я звоню блондинке, исполняющей желания, и спрашиваю:

- Почему ты пришла в таком образе - девушки модельной внешности на шикарной машине. Почему не маленькая Динь-Динь, живущая в цветах?

Даже через стену между мирами, нас разделяющую, я чувствую, как она улыбается.

- Хорошо. Динь-Динь. А в каких цветах я должна, по-твоему, жить?

Тут она выдерживает небольшую паузу, пока я пытаюсь представить волшебный сад.

- В глиняных горшках, которые стоят на балконах? Или в заботливо постриженных газонах парков и ботанических садов? С табличкой – «Домик Феи, редкий вид, встречается в средних широтах»?

Да, это несколько абсурдно.

- Волшебство может существовать только в тех сферах, где тайна, где неизвестность. Где за каждым углом может скрываться чудо. А какие чудеса в глиняных горшках и ухоженных городских газонах? Если бы ты хотела на одну ночь превратиться из замызганной Золушки в настоящую Принцессу, куда бы ты пошла?

Единственное, что мне приходит в голову – салон красоты и дорогие магазины первой линии, где продаются самые шикарные костюмы и платья.

- Мир моды, мир гламура и киноиндустрия – те самые места, где в наше время творятся чудеса. Где никому не известная и ничем особенно не привлекательная девушка из провинции враз становится прекрасной дивой, идущей по подиуму под сотней восхищенных взглядов. Или поющей незамысловатые песенки под рев многотысячной толпы. Там чудеса, там превращения. Какая Динь-Динь? Что может сделать одна маленькая Динь-Динь в нашем мире? Чудеса творят продюсеры, случайно замечающие тебя в толпе, и возносящие на вершины славы. Об этом мечтает каждая девушка, которая поет, возвращаясь домой по пустой улице. Мечтает, что сейчас остановится дорогая машина, медленно опустится стекло и кто-то протянет ей свою визитную карточку: «если хочешь заниматься этим серьезно, позвони по моему номеру». Нет больше прекрасных садов, где могли жить феи, и дремучих лесов, где бы таились чудовища. Волшебными палочками теперь играются дети – они продаются в каждом магазине и красиво мигают, пока не сядет батарейка. Волшебная палочка настоящей феи – мобильный телефон с объемистой записной книжкой – телефонами всех богатых и влиятельных людей шоу-бизнеса и политики. А заодно стилистов и имиджмейкеров, которые быстро преобразят тебя с помощью волшебной пыльцы лидирующих производителей косметики. Но там же, в дремучих чащах шоу-бизнеса, и самые ужасные чудовища, которые быстро сделают из тебя подстилку для недобросовестных мужчин среднего возраста, которые будут кормить тебя одними обещаниями о хорошей роли. Так ты и закончишь свои лучшие годы – разбитой и разочарованной. И так заканчивают многие, многие девушки и парни, которым не повезло встретиться с настоящими феями и волшебниками.

Она права. Для тех, кто живет в мире глянцевых журналов, в мире иллюзий, созданных модой и кинематографом, не может быть других чудес.

- Но это еще ничего! Иным феям в иных обществах приходилось не раз принимать образ пузатого дяденьки в кабинете за дубовым столом, делающим невозможное возможным одной лишь подписью позолоченной шариковой ручки – его волшебной палочки. Вот уж кто меньше всего похож на цветочную фею!

Здесь ее озорной голос становится серьезным.

- Возможно, ты найдешь Динь-Динь в том мире, в котором находишься сейчас. Там еще немало волшебных лесов и чудесных существ. Но там она скорее будет тебе подругой или сестрой – ведь она не исполнит никаких желаний кроме тех, которые итак исполняются сами собой, стоит лишь действительно искренне попросить. И знать, что это принесет счастье не только тебе. Береги заряд! Об ответе на этот вопрос ты могла бы и сама догадаться, если б только не поленилась подумать.

В своем стиле – она просто бросает трубку. Но я не могу обидеться, потому что мне нечего возразить: она не сказала ничего нового, просто расставила по местами вещи, о которых я догадывалась и без нее.
Любить дракона.

Неподалеку от нашего города живет дракон. Не нападает на дома в поисках красивых девственниц, даже просто не пролетает над нами, внушая ужас своей могучей тенью. Он просто живет рядом, и я узнала о нем абсолютно случайно.

Я увидела, как семья прощается с пожилым мужчиной – главой семейства. Никаких слез и причитаний, но по выражением лиц понятно, что, возможно, они не увидятся уже никогда. У мужчины в руках – ни большой сумки, ни даже маленького узелка. Повернувшись ко всем спиной, он просто идет по направлению к главным воротам города.

Выдержав вежливую паузу, чтобы все члены семьи могли прочувствовать несомненно важный для них момент, я спросила:

- Куда он направился?

- Он решил встретиться с Драконом.

- Он вернется?

- Никто не знает. Кто-то возвращается, кто-то – нет.

Образ огнедышащего чудовища враз предстал перед моими глазами.

- Он взял с собой какое-то оружие?

Женщина выглядит удивленной.

- Зачем брать оружие на встречу с Драконом?

- Если он может тебя уничтожить, то надо защищаться, нет?

- Нет, от Дракона невозможно защититься.

Тогда зачем идти на встречу с ним? Хотя я и не произношу этот вопрос вслух, недоумение настолько явно читается на моем лице, что женщина сама начинает говорить.

- Он может тебя убить – одно лишь дыхание и ты рассыпаешься в пепел. Очень быстро, совсем безболезненно, здесь нечего бояться.

- А если бежать?

- Бежать некуда, ему не составит никакого труда тебя догнать.

- Но это же самоубийство – добровольно идти к злому Дракону, который вмиг тебя уничтожит!

- Ты не понимаешь, Дракон не злой и не добрый, он просто очень мудрый. Когда он видит тебя, он видит все твое прошлое и будущее. Он видит и знает прошлое и будущее всех людей, с которыми ты связан по жизни. Он может сразу определить, приносишь ты им счастье или горе. И если окажется, что ты несешь в мир одно лишь страдание, то, естественно, тебе лучше исчезнуть, чтобы все остальные были счастливы. Но если окажется, что ты приносишь больше радости, чем слез, Дракон просто посмотрит тебе в глаза, но не шелохнется. И ты вернешься домой, зная точно, что шел в жизни по правильному пути, и уже никогда с него не собьешься.

Потом она рассказывает о том, что Дракон никогда не говорит, какие ошибки совершил или может совершить в будущем пришедший к нему человек, но, возможно, за секунду до смерти, когда жизнь пронесется перед твоими глазами, ты сам это поймешь. А тем, кто ждет дома, остается только доверять его мудрости. Иногда мы отправляли к Дракону людей, которые, как нам казалось, несли городу одни несчастья, но бывало так, что эти люди возвращались. И бывало так, что всеми уважаемые и любимые люди оказывались уничтожены его огненным дыханием.

И что мудрость Дракона лежит за пределами, которыми мы измеряем добро и зло. Мы можем охватить лишь ограниченный промежуток времени, ограниченное количество людей, а он видит всех и все. Поэтому его мудрость абсолютна, а наша – длится только, пока мы здесь.

- Расскажи мне, как его найти.

Я не сомневаюсь, я должна его увидеть. Рассыпаться в пепел, зная, что это принесет всем одно лишь счастье – какая прекрасная может быть смерть. Но я понимаю и опасения женщины, которая с сомнением описывает дорогу. Ее опасения выглядывают из окон большого дома за спиной, цепляются за юбку и зовут быстрее вернуться, не тратить время на пустые уличные разговоры.

Я отправляюсь в путь, как только она заканчивает объяснения. До ворот иду быстро, но как только начинается узкая тропа сквозь джунгли, мой шаг замедляется. Каждый, кто хоть раз держал лезвие у вены или стоял на карнизе высотного здания, знает это чувство. Конец всего, который казался тебе таким желанным в воображении, вдруг оказывается слишком настоящим. Ты переспрашиваешь себя снова и снова: «действительно ли этого хочешь?» И иногда, бывает, не получив четкого ответа, кладешь лезвие на место и возвращаешься с пронизывающего ветра на уютный диван. А иногда, бывает, только когда кровь уже хлещет из твоих рук, заливая одежду и пол, только тогда ты вдруг начинаешь ценить все прекрасное, что было в твоей жизни, и не хотеть, совсем не хотеть его покидать. Тогда остается только надеяться, что силы твоих рук оказалось недостаточно, и, наложив повязку из всего, что нашлось под рукой, ты отделаешься одним лишь шрамом. Его белая полоса всегда будет напоминать тебе о сделанном выборе - жить. А значит надо не бояться продолжать.

«Надо не бояться продолжать», говорю я себе, когда останавливаюсь прямо посреди лесной тропы. Он не злой, он просто очень мудрый. Он – не одна лишь смерть, он – вся жизнь в ее полноте.

Сразу за поворотом я вижу человека, с которым прощалась на улице его семья. Он тоже стоит на месте, не решаясь сделать следующий шаг.

Он смотрит на меня и в его широко открытых глазах отражается ужас.

- Я не могу идти туда. Мне страшно.

Я молчу, я его понимаю.

- Я не могу и вернуться, потому что иначе придется всем врать. Врать, что я приношу им счастье.

- А если видеть это не как ложь, а как ответственность? Ты сам отвечаешь за свои поступки, ты сам веришь в то, что несешь людям только самое лучшее.

- Но я не знаю! Не знаю!

Я хочу подойти к нему, как-то успокоить или утешить, но после первого моего шага он срывается с места, как испуганный зверь. Сворачивает с тропы и бежит, сломя голову, через чащу. Он решил просто больше никогда не возвращаться в город. Пусть все думают, что он где-то ошибся. И что его уход – лучше для всех. Так, они, по крайней мере, будут счастливы верой в мудрость Дракона.

Эта сцена встряхивает меня и возвращает в чувство. Была, не была, есть ли вообще этот Дракон. Может быть, все так и убегают, никогда до него не добравшись. А другие недобиравшиеся рассказывают домочадцам сказки, а потом, ночами, с ужасом смотрят на полный диск луны – не заслонит ли его черная тень – и с грохотом запирают все окна, закрывают все ставни, хотя и знают, что это им не поможет. Ведь Дракон все видит. Дракон все знает.

Напевая какую-то незамысловатую песенку, я иду по дороге. Пинаю встречающиеся камушки и не замечаю, как изменился ландшафт, как джунгли стали горами, как тень от многочисленных ветвей сменилась палящим солнцем и пронизывающим ветром. И вот так я, глаза в глаза, встречаюсь со взглядом Дракона.

Как же он прекрасен. Развевающаяся на ветру грива и сверкающая чешуя, мощный изгиб лап и хвоста. Крылья! Огромные крылья сложены за спиной. И желто-зеленые глаза. Бездонная бездна его желто-зеленых глаз. Я смотрю в них заворожено, не отрываясь, как мелкие животные иногда смотрят в глаза огромным питонам. Как все герои, отдавшие жизни в бою, должно быть, смотрят в глаза приближающейся смерти.

Я полностью теряюсь в этих глазах. Я тону и захлебываюсь. И я понимаю, что могла бы его любить. Любить до безумия, до каждого вздоха, до ритма сердец в унисон. Могла бы забыть все свои имена, все свое прошлое и будущее, лишь бы только никогда не отводить взгляда.

Жизнь проносится перед моими глазами. Та жизнь, которую я могла бы прожить вместе с ним. Я думаю о детях, которые могли бы родиться от нашего союза: бесконечно мудрые полу-люди, полу-драконы.

И я знаю безмолвным абсолютным знанием, что он думает о том же самом. Но в тот момент, когда я уже готова броситься к нему навстречу, я понимаю, что нужно разворачиваться и возвращаться обратно. И пока в сердце все взрывается пронзительным «почему?», мое тело уже идет обратно по знакомой дороге.

Слезы льются градом по щекам, и как вода вращает жернова мельницы, этот поток разворачивает вспять мою память. Она раскручивается подобно огромному клубку, из которого я по ниточке вытаскиваю из себя сегодняшнюю встречу на улице, все, что я делала до этого, сны этой ночи, предыдущей, мои дела, занятия, последние выученные слова, первые выученные слова, первый взгляд прозрачных глаз девушки-рыбы, шероховатую спину морского коня, шелковистые перья гаруды, жажду, тоску и я тону... и его имя. Имя того, ради кого я пришла в этот мир. Кого я хотела спасти. Кому я хотела добыть драгоценное лекарство. Кого я любила. Кого я уже успела полюбить задолго до Дракона. Чей образ первым проявляется из пустоты.

Ошеломленная я иду по улице города, возвращаясь домой. Встречаюсь взглядом с женщиной, которая указала мне дорогу, и тут же прячу глаза. Я понимаю, что она все понимает. Что никто не знает, был Дракон или не было. Дошла ли я до него, или вернулась в испуге. Испепелил ли он ее мужа, или тот просто сбежал. И все, что остается, – просто верить. Если не в мудрость Дракона, так в справедливость самой жизни.

Я лежу в постели и плачу уже самыми обычными женскими слезами. Я вспоминаю красоту Дракона, его бездонные глаза и мантрой повторяю: «почему же? почему? мой дорогой Дракон, почему?» И только когда не остается уже совсем никаких слез, и я просто прерывисто всхлипываю, смотря на луну в окне, приходит ответ.

Потому что, когда все непостоянное смоется потоком времени, останется только пустота в основе мироздания и имя того, кого ты полюбила самым первым в этой жизни.

Если я посмею еще раз прийти к Дракону, он испепелит меня в ту же секунду. Но как бы мне не хотелось еще раз погрузиться в его глаза, я больше не пойду по той дороге. Теперь я помню, зачем пришла в этот мир. Теперь мне не остается ничего, кроме как искать лекарство от смерти тому, кто для меня в жизни самый первый. Так сложилось.
Рыбы и все, что в них.

Все, что продается в нашем кафе, готовит моя безмолвная подруга. Все, кроме того чудесного кекса, который я попробовала в самом начале. Эти кексы, каждый раз разные, иногда приносит дородная женщина с четырьмя монетками на шее – знаком того, что она сделала для людей немало хорошего.

Больше всего она похожа на Тельца. Небесного Тельца, так их изображают на старинных гравюрах – огромные величественные животные, шествующие среди звезд. А если представить ее в образе священной Коровы – это будет та самая черная ночь, из молока которой разлился млечный путь.

Она очень добрая, это чувствуется по ее кексам, нежно тающим во рту, но первое, что ты замечаешь – острые рога, направленные на тебя. Только потом, если набираешься достаточной смелости не отвести взгляда, ты можешь увидеть и добрые глаза под ними.

Однажды она смотрит на меня так, будто хочет поддеть своим острым рогом, и я неловко ежусь под ее пристальным вниманием.

- Ты неприлично похожа на человека. Тебе нужно найти свое животное.

- Быть может, вы подскажете мне?

Она оглядывает меня с головы до пят, видимо, пытаясь разглядеть соответствия, но не находит:

- Я не могу определить точно. Сходи к астрологу. Не скажу, где его дом, давно не заходила туда, но он часто бывает на берегу, в том месте, где утесы, уходящие в море, очень похожи на плавники огромной рыбы. Скорее на закате, чем на рассвете.

Разговор закончен. Она разворачивается ко мне спиной и удаляется медленной величественной поступью.

- Ты слышала?

Спрашиваю я у девушки-рыбы.

- Где мне найти это место?

- Иди по ручью. Это недалеко.

Идти по ручью не так просто, как кажется. Вдоль ручья стоят дома – к каждому отходит маленький ручеек, естественная система водоснабжения. Наш дом – последний, дальше ручей уходит в стену, за которой виднеются высокие башни. Мне нужно будет обходить каждый дом, следя за тем, чтобы не потеряться в узких улочках.

Я решаю выйти до рассвета, когда еще не будет солнца, но небо уже будет достаточно светлым. Я не хочу беспокоить жителей, лучше тихо пройти, пока все спят. В мире, где животные равны богам и где достаточно просто попросить о чем-то, чтобы оно исполнилось, нету сторожевых собак, предупреждающих громким лаем о приближении незнакомца.

Потом можно будет найти более простую дорогу и вернуться к ручью на закате.

У безлюдного рассветного времени есть и другие преимущества: можно, забравшись на небольшой утес, действительно напоминающий рыбий плавник, голышом понырять в море. И я лежу еще некоторое время на прохладном с ночи песке, позволяя солнцу немного позолотить мою кожу.

Дорога к этому месту на самом деле очень проста: достаточно не заходить в городские ворота, а пойти по краю домов – и ты придешь очень быстро. Но, спрашивая у кого-то дорогу, ожидай только тот путь, которым пошел бы сам отвечающий. Предрассветная тишина и журчание воды – разве могла бы перламутровая рыба выбрать хаос главной улицы города?



Вечерние походы к маленькой лагуне становятся моим ежедневным ритуалом. Как только заканчиваются дневные дела, я сразу направляюсь туда – слушать шум волн и ждать встречи с таинственным астрологом, который может рассказать, что за существо скрывается под моей человеческой оболочкой.

Однажды я его встречаю: около камней, под которыми течет ручей, на корточках сидит худощавый мужчина с длинной бородой и что-то сосредоточенно высматривает. Я подхожу к нему и хочу поздороваться, но он останавливает меня жестом:

- Тише. Не спугни.

Тогда я тоже сажусь на корточки и начинаю высматривать что-то вместе с ним. Наконец, замечаю маленького рака, который копошится на мелководье. Лучи заходящего солнца играют в воде ручья, и когда становится совсем темно, мужчина, наконец, отрывается от созерцания и заговаривает со мной:

- Положение каждого светила на небе соответствует одному из небесных существ. Чтобы лучше понять, что значит каждое, нужно наблюдать за их земными братьями. У одного человека солнце находится в знаке Рака. Но раки предпочитают луну, единственное солнце, которое они могут воспринять – закатное.

Мы молчим еще немного. Луна всходит на небе.

- Теперь он в своей стихии. Пойдем?

Я киваю и иду за ним. По дороге я спрашиваю:

- Ты расскажешь мне, кто я такая?

- Да, конечно. Люди приходят именно за этим. Еще – за тем, что произойдет с ними в будущем. Но для этого достаточно просто знать, кто они сейчас, неправда ли?

Я опять киваю и продолжаю идти рядом.

Мы приходим к небольшому дому на окраине города.

- Осторожно, здесь очень низкая дверь.

Я пригибаюсь совсем немного – я не самого большого роста, а вот ему, такому высокому, приходится действительно быть осторожным. Он тормошит несколько ночных светоносных растений, когда они проснутся, в комнате станет совсем светло, и идет к большому столу, заполненному свитками. Тени от многочисленных таинственных предметов причудливо переплетаются на стенах.

За столом он долго что-то чертит с помощью циркуля, различных измерительных приборов и линейки. Сначала на одном листе, а потом на другом, и когда окончательно удовлетворяется полученным неведомым результатом, спрашивает меня о дате и месте рождения.

И тут я понимаю, что не знаю, что ему ответить.

- Я пришла из далекой страны, где совсем другое исчисление времени.

Он спрашивает о том, в какой части света эта страна, как долго идти туда, и именами каких животных и природных стихий там называются года. Я только развожу руками.

- Я могу посчитать, сколько полных лет и дней – здесь может не быть наших месяцев – было мне, когда я пришла сюда. Но я не помню, сколько времени я уже здесь.

Он что-то недовольно ворчит в ответ.

- Как так можно работать?

Просматривает какой-то особенно длинный свиток, возможно, дневник.

- Ты помнишь что-то значительное, что произошло сразу, как ты попала сюда? Новолуние? Большой дождь?

Нет, все эти дни были, как на подбор, солнечными и похожими друг на друга. Я снова развожу руками.

Он вздыхает и откидывается в кресле.

- А как ты вообще попала сюда?

- Меня выбросил океан. Потом я целый день брела по берегу, а на следующий день, утром, на берегу встретила Гаруду, которая что-то искала под камнями. Гаруда улетела, но позвала Макару, а та принесла меня в город.

Его глаза радостно светятся.

- Гаруда! Ты что-то говорила ей? Что-то делала?

- Ну...

Я смущаюсь.

- Я потрогала ее за лапы.

- Ага. Приходи сюда завтра вечером, мы все посчитаем.

Он рассказывает мне, как выйти на главную улицу и дает с собой маленький ночной цветок, чтобы было чем освещать путь.

Найти ту же самую дорогу при свете дня оказывается совсем не просто. Нужный поворот с главной улицы я опознаю очень быстро, но потом, в этих мелких проходах между домами я блуждаю снова и снова, и нахожу дорогу только, когда начинает темнеть, и силуэты становятся более знакомыми.

Астролог сидит на крыльце, а рядом с ним моя старая знакомая – Гаруда. Они о чем-то оживленно переговариваются на птичьем языке. Точнее Гаруда что-то оживленно рассказывает, а он только смеется, хлопая ладонями по коленям, и переспрашивает: «Правда? Неужели?»

Увидев еще одного человека, Гаруда замолкает. Сначала пару секунд оценивающе меня рассматривает, а потом склоняется в жесте приветствия. Я пытаюсь максимально точно воспроизвести тот же жест – насколько мне позволяет мое человеческое, не полу-птичье тело.

Астролог говорит:

- Эта уважаемая птица рассказывала мне, что встретила тебя утром на берегу океана. Ты с ней не поздоровалась, но у тебя был настолько озадаченный и несчастный вид, что она сразу же простила твою невежливость. А потом ты подползла к ней и попросила молока.

- Попросила молока?

- Жест, который ты совершила – погрузиться пальцами в перья – очень напоминает то, что делают детеныши Гаруды, когда проголодаются: они просят маму покормить их, зарываясь клювами в перья.

Здесь он снова смеется, и вместе с ним смеется Гаруда, смотря на меня и кивая – она понимает, что именно мне переводил Астролог.

- У нее тогда не было молока, поэтому она не смогла выполнить твою просьбу. Но, как она говорит, «этот человеческий детеныш выглядел настолько голодным и несчастным, что его надо было срочно отправить в людское поселение, где у кого-нибудь обязательно нашлось бы молоко». Она попросила морскую Макару привезти тебя, а дальше ты знаешь.

Астролог склоняется перед Гарудой в очередном получеловечьем-полуптичьем жесте, на этот раз – прощания. Она отвечает ему и я тоже пытаюсь повторить их движения. Точно так же, как тогда на берегу, чуть-чуть наклонившись и выставив голову, Гаруда готовится к полету. Когда она растворяется в ночном небе, мы аккуратно пригнувшись перед низкой дверью, заходим в комнату.

На столе лежит, развернутым, какой-то длинный манускрипт.

- Вот!

Астролог показывает мне на одну из строчек, написанных незнакомыми иероглифами. Рядом со строчкой небольшая пометка карандашом.

- Иностранка приедет в город на морском коне. Это про тебя. Через несколько дней после встречи с тобой Гаруда прилетела и обо всем рассказала. И я отметил дату, когда это произошло. Сегодня она тебя узнала, и теперь можно определить время твоего рождения в нашем исчислении.

- А что это за свиток?

Он отвечает мне скучающе-безразличным тоном.

- Этот? Предсказания будущего.

- Предсказания будущего?

Мои глаза загораются.

- Здесь написано все, что будет в будущем?

- Не все, только некоторые моменты.

- А кто их написал?

- Несколько сотен лет назад, один из учителей учителей моих учителей обладал даром ясновидения. Однажды он записал все, что будет после него, в один манускрипт. Столько, сколько ему хватило зрения. С тех пор нашей традицией стало, как только мы узнаем о каком-то событии, записывать его дату. Здесь почти нет пропусков и все идет точно по порядку. У него было очень точное зрение. Люди здесь, ты и сама знаешь, не особенно обращают внимание на время. И этот календарь событий много раз помогал нам ориентироваться.

- Но если здесь написано про меня, значит я должна сделать что-то особенное?

Надежда на ключ к решению моей задачи начинает маняще брезжить на горизонте.

- Совсем необязательно. Он просто увидел разные события и записал, что увидел. Самые простые события: очень хороший урожай, маленький ребенок сломает ногу, уйдет хозяин большого дома, будет парад трех планет, родится красивая девочка...

Он перечисляет самые обычные события и, кажется, я начинаю понимать. Для того далекого ясновидящего взгляд в будущее был похож на прогулку по городу с фотоаппаратом. Человек нажимает кнопку, запечатлевая то, что видит перед собой, то, что кажется ему интересным. А его друзья потом, перебирая снимки, удивляются что такого тот нашел в большинстве кадров.

- Будет солнечное затмение, девушка с жалом скорпиона разбудит спящую рыбу и город будет разрушен...

- Подожди, но это же не просто мелкое событие! Это важно! Город будет разрушен!

- Да что в этом важного...

Отвечает он с таким же скучающим видом архивариуса.

- Города строятся и разрушаются, обычный порядок вещей.

- А ты не боишься, например, погибнуть?

- Те, кто захотят остаться, позовут морских животных, они их спасут. Потом сплетут деревья и землю в новые дома – лучше старых – и все начнется сначала. Кое-кто, конечно, уйдет, воспользуется поводом, но что в этом особенного? Так всегда бывает.

- Может быть, этого можно избежать?

- Как же избежать, если здесь написано, что будет?

- Хмм... как-то?

- А зачем?

И правда, зачем? Все когда-нибудь рушится, для чего пытаться оттянуть этот момент. Не написано же ничего экстраординарного. Все, что и так бывает. Бывает, да. И я не знаю, что еще возразить на его спокойствие.

- Место ты точно не знаешь?

Я качаю головой.

- Ладно, завтра, сегодня у меня есть еще другие дела.

И он с головой погружается в какие-то манускрипты, лишь изредка поднимая голову и отмечая что-то на листе перед собой. Мне ничего не остается, кроме как тихо уйти.

По дороге я думаю о слове, которое использовал предсказатель из прошлого – иностранка. Ино. Не чужестранка, не то слово, которое обычно используется по отношению ко всем приезжим. Странное, архаичное для этого языка слово. Но очень правильное – страна, из которой я пришла, не чужая, не другая – иная. Иной мир. Тот далекий старик, возможно, с высоким остроконечным колпаком, усыпанном звездами, и скорее всего с такой же длинной бородой, как и его пра-ученик, знал, о чем писал. Очень хорошо знал.



Утром я с легкой тревогой смотрю на витрину – есть ли там еще кексы. Очень не хочется встречаться с взгядом добрых, но строгих глаз из-под острых рогов. В следующий раз, когда увижу ее, я хочу выглядеть прилично. Некоторые люди, хотят того или нет, всегда заставляют тебя вытянуться по струнке. Некоторых людей хочется слушаться, даже не задаваясь вопросом, имеют ли они право тебе указывать или нет.

Сегодня она не приходит и вечером я радостно бегу по уже знакомой дороге. Я не знаю, как это приблизит меня к моей главной задаче – поиску волшебного лекарства – но в этом мире нет другого пути, кроме как следовать за потоком событий. Надеясь, или не надеясь, что они тебя куда-нибудь приведут.

На столе лежит лист со странным рисунком. Диаграмма – не диаграма, мандала – не мандала. Круг, разделенный на 12 частей с символами по краю – не везде, только в некоторых частях. Я с любопытством и нетерпением вглядываюсь в них.

- Ты думаешь я сейчас расскажу тебе все про прошлое, про будущее и про настоящее – то, что ты есть сейчас?

Я поднимаю взгляд на него.

- Нет?

- Нет. Ты видишь круг, разделенный на 12 секторов – знаки Зодиака. Линии четкие и ровные, но само разделение очень условно. Между ночью и днем – огромное количество полутонов рассвета. Между днем и ночью – переливы заката. Светлое время суток делится на утро, день и вечер. Но нет никакого отдельного утра, дня или вечера самих по себе – есть только солнце, идущее по небу, не останавливающее свой ход ни на секунду. Все разделения придумали люди, чтобы было проще ориентироваться, но на самом деле их нет. Вот и вся человеческая жизнь, со всеми ее гранями – одно целое – один круг.

Он смотрит на меня, пытаясь уловить искру понимания в моих глазах.

- Ты смотришь на сектор Весов, у тебя там больше всего планет. Но что такое весы? Символ говорит сам о себе, ты взвешиваешь части целого, пытаясь определить, что легче, а что тяжелее, и, по возможности, уравновесить. Но, если углубиться в процесс взвешивания, окажется, что единственная дилемма, единственный выбор – между «быть» и «не быть». Так появляется скорпион, который либо поразит себя своим смертельным ядом, либо нет. Жало скорпиона, постоянно выстреливающее вперед, удаляя все лишнее, в какой-то момент становится стрелой, пущенной в цель. Быть или не быть - эта дилемма разрешается целью, ради которой все бытие. Ты пускаешь в цель стрелу за стрелой, и однажды понимаешь, что цель невозможно поразить раз и навсегда, что вся жизнь – процесс достижения цели за целью, и появляется козерог, постепенно взбирающийся к вершине. Он делает это так долго и упорно, что в итоге становится водой, которая льется из его рога – как из рога изобилия, ведь он столького достиг. Вода может сделать гораздо больше, вода – это само воплощенное упорство. Но вода - еще и мягкость – мягкость, с которой она постепенно сглаживает даже самые твердые камни. И сама вода - это уже сплошная свобода – свобода Водолея, который, просачиваясь сквозь все препятствия, пройдет куда угодно. Погружаясь в воду, уходя от поверхностного уровня, где сплошные брызги и движение, мы спускаемся в глубину – и вода оказывается целой стихией, в которой плывут Рыбы – полностью охваченные водою, в полном соединении с водою. Но ты видела, как выглядит вода, в которой становится слишком много рыб – она будто бы кипит. И так из полного растворения в косяке безликих рыб, когда уже больше невозможно быть только частью потока, начинается огонь Овна – пока что только идея. Бурление продолжается, огонь растет, больше невозможно держать все внутри себя, и проявляется новая, отдельная жизнь – из пены морской на берег выходит Телец – рождается форма, упоение формой, творением форм. Формы взаимодействуют друг с другом, и мы обнаруживаем в этом взаимодействии двоих – Близнецов. Приближение и удаление. Притяжение и отталкивание. Боль и наслаждение. Чтобы защититься от боли, нужен панцирь и нужно отступать – пятиться – и это Рак, который прячется под твердыми пластинами, чтобы заново обрести себя, уж было потерянного во взаимодействии. Рак защищается, прячась под камни, но однажды учится тому, что самая лучшая защита – для себя и для тех, кто ему дорог, – это сила. Так Раку приходится стать царственным Львом. Достигая предела своей силы, Лев задается вопросом, а что же, собственно, он защищает? И оборачивается, и превращается в Деву, которая, анализируя, разбирает на части все бытие. На те самые части, которые потом ложатся на чаши Весов.

Здесь его палец, перемещавшийся по кругу согласно словам, возвращается в самую первую точку и замирает.

- Змея кусает свой хвост. Она прошла долгий путь и успела позабыть, что перед ней – она сама же. Но это змея, а людям еще сложнее, они рождаются изначально разделенными. Ты смотришь на другого человека и не понимаешь его, он для тебя чужой, иной. А это всего-лишь Творец лишний раз бросил свои божественные кости, и другому человеку достались другие числа. Но если жизнь сводит вас вместе, ты, хочешь или не хочешь, учишься переходить из одной части круга в другую.

Я смотрю на круг, и он видится мне бездонным колодцем, где падает в бездну маленький светящийся шарик – мое сознание. И по всей глубине колодца разносится гулкое эхо – это шарик летит в пустоте между стенами, ударяясь о них снова и снова, каждый раз под разным углом. Там же в пустоте падает огромное количество других таких же шариков, но колодец настолько широкий и бездонный, что они практически не сталкиваются. А если и сталкиваются – так просто слегка меняют направление движения, и продолжают падать дальше.

Где-то в конце этого вертикального туннеля обязательно должен быть свет. А, может, он уже был, в начале? И крупицы сыпятся из его источника, начиная свое путешествие по туннелю. Медленно парят в пространстве, как снежинки в безветренную погоду. Я не знаю, где небо и земля. На километры вперед и назад – сплошная темнота, озаряемая только редкими вспышками – столкновениями шариков-сознаний.

- Видишь, разве я могу сказать тебе твое будущее? Я могу только дать ключ к двери, которую ты откроешь сама.

Ключ от бездонного колодца.

- Я хочу знать, что связывает меня с другим человеком.

Я называю астрологу его возраст, на момент моего прихода в этот мир. И смотрю, как он долго чертит вторую диаграмму, постоянно заглядывая в различные свитки. Эта мелкая кропотливая работа совсем не вяжется в моей голове с силой образов, которые он описал.

Когда второй лист готов, он кладет обе диаграммы друг на друга и подставляет под свет.

- Если каждый человек – шестеренка, которую мир цепляет за те или иные углы, заставляя вращаться с той или иной скоростью, то двое людей могут стать механизмом, работающим или слаженно, или постоянно скрипящим и проскакивающим. А некоторые соприкосновения могут быть настолько болезненны, что вся конструкция попросту развалится.

Я держу оба листа на свету, смотря, как пересекаются планеты, а он измеряет что-то на получившейся сложной схеме.

- Тебя с ним ничего не связывает. Вам никогда не быть слаженными шестеренками, катящимися по жизни вместе.

- Но хоть что-то ты можешь мне рассказать? И хоть немного точнее?

Он присматривается к листу.

- Угол между твоим и его солнцем составляет 162 градуса. Он на грани максимального угла обзора глаз. Ты никогда не увидишь его лицо, а он никогда не увидит твое. Все, что вы замечаете – это последние 18 градусов, шлейф события, которое только что произошло, шум удаляющихся шагов и теплота кресла, на котором только что кто-то сидел. Всего-лишь тень, которую можно бесконечно разгадывать, пытаясь понять, что же было. Был бы угол 180 градусов – вы бы просто всегда проходили мимо, не замечая даже и тени, а так есть один маленький шанс – можно попытаться вслепую нащупать руку другого и не отпускать. Только так, но никогда друг друга не видеть при свете дня.

- А при свете Луны?

- Луна. Это чувства. У вас обоих – водная природа чувств. Но у него Луна в Рыбах – и это глубокие, бездонные воды, а у тебя – в Скорпионе, а это совсем другая вода. Вода, падающая с неба неудержимыми потоками, вода, разлитая в воздухе влажностью муссона, прорезаемая вспышками огненных молний. Именно тогда все Скорпионы выбираются из своих убежищ, именно тогда все Скорпионы чувствуют себя, как дома. И если в глубокой, прозрачной воде луне есть, где отразиться, то в твоих ливнях луна не может удержаться на небе и падает.

Падает в воду на дне колодца, стремясь соединиться со своим отражением.

- От солнечного света всегда бывает тень, но днем светло, и то, что в нее попадает всеравно можно рассмотреть. От лунного света тоже бывает тень, но эта тень – чернее самой ночи. То, что в этой тени, можно понять только чередой бесконечных ошибок, которые ты будешь совершать, попадая туда. Обратная сторона Луны или Черная Луна, и у тебя, и у него - совсем недалеко от своей светлой стороны. Ты чувствуешь, как Скорпион – все или ничего – но ты и ошибаешься так, как только он может ошибаться. Жалишь без разбору – себя саму и свои же чувства. Научиться уничтожать только то, что должно быть уничтожено, и хранить то, что действительно ценно – это твой урок.

- Но как ошибаются Рыбы?

- Забывая о том, что они и вода – едины в движении. Отказываясь плыть, безвольно отдаваясь власти течения. Или, наоборот, воображая, что могут прожить без воды. И так, и так, они будут выброшены на берег, на землю, в стихию противоположной им Девы, смертельную. Живая рыба плывет к свету, чтобы вдохнуть его, мертвая рыба тоже всплывает – но брюхом кверху. Полностью теряться в чувствах, позволяя им тебя поглотить, или высушивать их до предела – так может ошибаться Луна в Рыбах.

Вслепую, рискуя остаться без капли воды, а то и вовсе – с порцией яда в крови.

Я возвращаюсь домой, и острый полумесяц на небе напоминает мне изгиб хвоста скорпиона. А всю ночь я вижу во сне двух огромных рыб, играющих с луной. Они по очереди то заглатывают лунный диск, то выпускают его обратно. И луна то горит ярким пятном в животе одной из них, то медленно плывет к поверхности вместе с пузырьками воздуха, мягко освещая воду изнутри. И каждый раз, когда кажется, что луна вот-вот вынырнет, очередная рыба, взмахивая хвостом, снова ее заглатывает. Рыбы не отпускают Луну до самого рассвета, и все это время над ними в небе зияет непроглядно черная дыра на том самом месте, с которого она упала.



Утром я достаю одежду, в которой пришла сюда и которая поначалу показалась неестественной для этого мира. Черная синтетическая ткань, легким блеском напоминающая кожу или панцирь скорпиона. Неестественная для этого мира, но естественная для меня. Я втираю в свои черные волосы немного масла, чтобы они тоже блестели, и укладываю их гладко-гладко. На плечо – черная лаковая сумка, теперь я могу носить ее с собой. Недостает только острия за спиной – смертельного жала.

По правилам этого мира, достаточно о чем-то попросить и оно придет к тебе. Когда я выхожу из дома и иду по направлению к городским воротам, я не сомневаюсь в том, что обязательно найду то, что ищу. И у самого входа я встречаю мужчину с тележкой на огромных круглых колесах, которую тот толкает перед собой.

- Мне нужна одна особенная вещь, нет ли ее у тебя?

Мужчина, явно похожий на жука, отвечает:

- У меня много особенных вещей. Я собираю особенные вещи и вожу их из города в город, меняя на другие. Ты можешь взять все, что угодно, если только у тебя найдется что-то не менее особенное взамен.

Я присматриваюсь к содержимому его тележки – огромной куче всевозможных объектов. На секунду мой взгляд останавливается на старинных часах – явно выходце из моего мира, но потом замечаю узкий черный чехол – похоже на катану или другое длинное оружие в ножнах.

- Вот. Это то, что мне нужно.

Он задумчиво оглядывает меня, мое черное поблескивающее одеяние.

- Вещь, которую ты просишь, может стоить кому-то жизни. Есть ли у тебя что-то столь же важное?

Я расстегиваю свою сумку и просто вытряхиваю перед ним все ее содержимое. Он открывает мой кошелек, рассматривает банкноты, которые все еще там лежат, потом безразлично откладывает в сторону – никому в этом мире не интересны цветные бумажки. Берет мои черные очки, долго вертит в руках, пытаясь понять, как их использовать, наконец, догадывается и смотрит через них на небо. Откладывает в другую сторону. На ракушки он не обращает вообще никакого внимания и подбирается к водоотталкивающему чехлу с телефоном и документами.

Внутри меня что-то взрагивает – только не телефон, пожалуйста! Он с опаской ощупывает телефон, отдельно – батарейку, но все же откладывает.

- Это тоже сильная вещь, но я не имею права ее брать.

В самом конце подбирается к моему паспорту. По мере того, как он переворачивает страницы с многочисленными визами, его глаза начинают светиться. Вглядываясь в фотографию на последней странице, он говорит:

- Я не знаю, что это такое и зачем оно нужно, но в нем тоже заключена целая жизнь. Я согласен взять это взамен.

Только было я открываю рот, чтобы объяснить ему все про документы, как он меня останавливает.

- Никаких лишних слов. Особенные вещи должны оставаться особенными. Тот, кто это заберет, будет точно знать, что с ним делать.

Беглец из иного мира, которому в нашем не обойтись без документов? Или географ параллельных миров, пытающийся по его страничкам восстановить карту другой вселенной?

Я беру «жало» в руки – к чехлу приделана лента, его можно постоянно носить на себе, как самураи носят мечи. Я пока не решаюсь посмотреть, что именно внутри, но мне уже нравится ощущать его тяжесть за своей спиной.

- Подожди, еще кое-что.

Говорит мужчина и запускает руку куда-то вглубь кучи на тележке. Что-то долго нащупывает, а потом с радостным выражением лица протягивает маленький стеклянный флакон, плотно закрытый стеклянной пробкой.

- Эти две вещи идут вместе. А это...

Он поднимает с земли черные очки.

- ...тебе еще пригодится. Завтра здесь будет солнечное затмение.

И он удаляется по тропинке, толкая перед собой тележку, издали особенно напоминающую огромный шар.

Я собираю с земли остальные вещи и возвращаюсь в город. Теперь, как никогда, чувствую себя его частью – я обрела свое животное, свою высшую ипостась.

По дороге я слышу шум и вижу огненные вспышки в одном из окон. Заглядываю: не нужна ли помощь? В комнате на троне сидит существо, пылающее огнем, и яростно ругается:

- Ничтожные! Ничтожные людишки! Погрязшие в пучине порока! Не стоящие и пыли под моими ногами! Но я буду милостив к вам, я очень милостив к вам! Я даю ровно сутки, чтобы исправиться. Но если вы этого не сделаете...

Здесь он особенно грозно вспыхивает пламенем.

- Я погашу солнце!

И торжествующе хохочет. А дети, похоже, не обращают на его гнев никакого внимания, и продолжают, смеясь не менее громогласно, бросаться цветами и плескать ароматизированной водой с алтаря в игрушечных попытках потушить пламя.

Есть ли здесь общество по защите богов от жестокого обращения?

В кафе, у самого выхода я сталкиваюсь с женщиной-Тельцом: видимо, только что прибыл очередной кекс. Она оценивающе оглядывает меня с ног до головы, особенно задерживаясь на чехле за спиной и блестящих прямых волосах, и я, не вздрогнув, выдерживаю этот взгляд от начала до конца.

- Хорошо.

Она довольно кивает и удаляется. Если у тебя есть собственное жало, незачем попусту бояться чужих рогов.
Великая китайская стена.

Будучи ребенком, я очень любила историю о няне, которая улетала каждую осень на своем зонтике. В этом была щемящая неизбежность, ведь сезоны сменяются вне зависимости от нашего желания. Я представляла, как она, почуяв первые порывы ветра, открывает зонтик и пробует: достаточно ли силен ветер? А однажды, пусть няня к тому времени даже и передумала улетать, очередной порыв просто подхватывает ее и уносит. Далеко-далеко.

Я и сама не раз пробовала улететь на зонтике: раскрывала его на ветру, разбегалась и подпрыгивала. Но то ли климат моей страны никогда не создавал таких ветров, то ли мне просто нужно было оставаться. Вне зависимости от моего желания.

Когда я выросла, я начала чувствовать ветер перемен внутри себя самой. Чувствовать, как он нарастает, как мне становится все сложнее усидеть на месте, как я начинаю с тоской смотреть в окно или провожать взглядом уходящие поезда и улетающие самолеты. Однажды этот ветер неизбежно подхватывал меня – и я меняла работу и место жительства. Но никогда этого не было достаточно, и по всему моему телу продолжали гулять сквозняки перемен. Тогда я понимала, что все это тоже будет недолгим.

Так и сейчас. Я просыпаюсь утром и долго не могу найти себе места. Пытаюсь с головой уйти в свои ежедневные обязанности, но в какой-то момент все равно обнаруживаю себя замершей и смотрящей вдаль без единой мысли в голове. Это значит, что мне надо уходить из этого города, что этот город исчерпал себя в моей голове. И что главная задача по-прежнему остается невыполненной.

Я подхожу к воротам города и смотрю в одну сторону - откуда я пришла. Потом в другую – куда ушел мужчина с большой тележкой на круглых колесах. Где-то там есть еще тропинка, ведущая к Дракону, по которой я не имею права идти. Но это все не то, я разворачиваюсь и иду обратно к стене.

Стена манит меня. Я прислоняюсь к ее холодной поверхности и слушаю камни. Что за нею? Что это за башни? И почему нет ни входа, ни выхода?

Раз за разом я прохожу от самого начала до самого конца, от одной стороны полуострова до другого: везде стена уходит далеко в море, не оставляя мне, не умеющей хорошо плавать, ни одного шанса преодолеть бурные волны по ее краям. Особенно часто я останавливаюсь у того места, где в стену уходит ручей: кладка здесь кажется чуть более свежей, возможно, у ручья когда-то был проход.

Я стучу в камни кулаками и царапаю их: «Пустите меня! Пустите!» И прислушиваюсь снова. Но мне отвечает только тишина и журчание воды. Я жалею, что не могу стать водой и просочиться через них.

Иногда я встречаю людей, которые приходят к стене так же, как и я когда-то пришла в этот город. Проходят ее от начала до конца, ищут ворота. И не находят. Останавливаются подкрепиться в нашем кафе, пробуют о чем-то расспросить девушку-рыбу, но она только разводит руками. И чтобы не уйти совсем ни с чем, они прикрепляют к стене маленькие подарки: как в нашем мире паломники оставляют подношения в различных святых местах. И вся стена внутри кафе усеяна монетками, записками и всевозможными мелочами.

Я тоже оставляю в щели между камнями все свои банкноты, никому не нужные в этом мире. Но, как многочисленных паломников, так и меня, это ни к чему не приводит.



Как-то раз Небесный Телец приносит кекс, пребывая в особенно благодатном расположении духа. И я решаюсь расспросить ее о стене и башнях за нею.

- Ты спрашивала уже у нашей русалки?

Я оборачиваюсь на девушку-рыбу и вижу, как та возмущенно подскакивает.

- Сколько раз говорила: я не русалка! У русалки рыбий хвост и человеческая голова, а у меня наоборот: рыбья голова и человеческое тело!

Она демонстративно отворачивается и начинает готовить очередное блюдо.

- Она никому ничего не говорит. Скорее всего, она и мне ничего не скажет.

- Все остальные и так все знают: куда идут и что здесь. Им нечего рассказывать. Но ты сюда пришла и поселилась здесь, не зная, что это за место?

Она заставила меня первый раз задуматься над этим очевидным фактом.

- Да, меня просто выбросил океан, а потом привезла макара. Я пошла по главной улице и, разумеется, уткнулась в стену.

Она смотрит на меня слегка удивленно, будто бы в ее голове не укладывается, что кто-то может совсем не знать о тайне за стеной, если там, конечно, есть какая-то тайна.

- Хорошо. Тогда мне придется тебе рассказать. За стеною находится очень древний храм. Он – первое, что возникло на этом полуострове. В храме есть священное место: там слышно, как дышит земля, а иногда, если тебе особенно повезет, можно уловить глухие удары ее сердца. В храм приходят те, кто ищет первоисточник всего вдохновения. Те, кому облики божественных животных недостаточны. Кто, возможно, уже перерос их. Они ищут вдохновение в земле – дающей жизнь всему. И, конечно, то место, где сама земля – живая – предельно священно для них.

- Но если это такое святое место, почему оно закрыто от людей? Сколько сюда приходит, сколько хотят к нему приобщиться!

- Считается, что это очень высокое учение. Далеко не каждый может его понять, а уж тем более не каждый – практиковать. Когда-то давно они, говорят, были открыты, попасть внутрь было легко, и легко было остаться, но, видимо, приходило слишком много людей, которые впечатлялись одной лишь формой учения, но не понимали его сути. Такие люди создавали ненужное движение, нарушая священную тишину, заглушая дыхание земли и удары ее сердца. Так было принято решение закрыться за глухой и высокой стеной.

- А есть ли хоть один шанс для меня попасть внутрь?

Она долго задумчиво на меня смотрит.

- Шансов нет. Кроме одного, очень маленького. Не исключена возможность, что когда-нибудь один из жителей храма не сможет удержать уровень столь высоких поучений и захочет уйти. Тогда они разберут кладку около ручья и выпустят его наружу. Сразу же, как он уйдет, они начнут закрывать проход, но если ты будешь достаточно внимательна и быстра, то успеешь быть услышанной. И, кто знает, они могут и принять тебя.

Я задумываюсь. За все время здесь я еще ни разу не видела никого похожего на выходца из храма.



Дни проходят за днями. Ветер внутри меня становится просто невыносимым. Больше всего это напоминает бурю. Буря подхватывает меня и несет к воротам. Я стою, вглядываясь в неведомую даль, и думаю: «Может быть не за стену? Может быть куда-нибудь еще?» И только с огромным трудом мне удается сдержаться, чтобы не уйти прямо сейчас.

И в ответ на бурю внутри меня я слышу не меньшую бурю за спиной: по улице идет человек. Отряхиваясь от влажных комков земли, он безуспешно пытается на ходу очистить свою одежду и непрестанно ругается.

- Что это за учение? Сплошное пустозвонство, а не учение! Сборище дураков! Слушают дыхание, и что в этом дыхании? Да все равно земле до них всех и никакого дела нет! Дышит и дышит, ответила бы хоть раз на наши молитвы!

Я стою в оцепенении, позволяя ему пройти мимо, и вдруг понимаю: это оно. И изо всех сил бегу к стене, к ручью: успеть, лишь бы успеть...

Успеваю. Просовываю руки прямо навстречу задвигающимся кирпичам:

- Подождите! Подождите! Я хочу попасть внутрь!

Кирпичи сопротивляются, не хотят сдвигаться с места, но я прикладываю все силы, которые только во мне есть.

- Пустите меня внутрь!

Ноги скользят по мокрым камням, сбиваясь в кровь, царапаются пальцы.

- Пустите же!

И вот, когда я уже, вконец обессиленная, просто всхлипываю где-то наполовину внутри стены, сопротивление уходит. Лишние кирпичи убираются, кто-то протягивает мне руку, помогая пробраться на другую сторону и встать на ноги.

- Спасибо. Я так долго этого ждала.

Несколько людей, и мужчины, и женщины, оценивающе меня оглядывают.

- Ты понимаешь, что нет пути обратно? Что, если ты пришла сюда, то во всем остальном мире не осталось ничего, что бы можно было искать, найти или достигнуть?

- Я понимаю.

Возможно, я не вкладываю в эти слова такой же смысл, как и они, но по самой сути вопроса я не солгала. Мне действительно больше нечего искать ни в этом городе, ни во всем этом мире. То, что мне нужно – где-то здесь. Пусть я пока и не знаю где.



Некуда идти и нечего искать. И хотя здесь, в последней обители, мой внутренний ветер должен был успокоиться, он продолжает все так же болезненно гудеть в ушах и звать меня дальше, на этот раз к мысу.

Я слышала дыхание земли, даже удар ее сердца, и это было невероятно. Но меня не оставляет ощущение, что я по-прежнему вкладываю во все происходящее совсем иной смысл.

Иначе, отчего бы мне опять ходить по краю стены, на этот раз внутреннему. Снова слушать камни, гладить и царапать их поверхность. Разве что не звать: за глухими стенами только шум волн, а людям незачем меня слышать.

Люди сидят рядом. Огромная зала перед святыней, лестница на подиум. Подвал для начинающих и комнаты прямо рядом со Святыней – для старейшин. И нигде никакого выхода. Некуда больше идти и не к чему больше стремиться, все здесь.

Мне удается найти только маленькое окошко в подвальном туалете – вентиляция? Я критически оглядываю свою комплекцию: пролезу или нет? И однажды пробую, стараясь не думать о том, что же будет, если застряну и буду вынуждена объяснять свой странный жест Служителям Дыхания.

Стена здесь не такая, земля хорошо подается под напором рук. Сравнительно быстро я оказываюсь на самом краю берега, узкой полосе перед бушующими волнами. Опять нужно идти вдоль стены, плотно прислоняться к ее, когда-то ненавистной, а теперь спасительной поверхности.

По дороге к мысу я снова думаю, зачем надо было закрываться со всех сторон. Не из-за того ли, что, некоторые люди, не выдерживая столь высоких поучений, сходили с ума от одиночества? И вопреки всем утверждениям, что идти больше некуда – находили выход – прыгали в океан.

Закрыты и две высокие башни. А ведь с них должен быть виден мыс... и так же можно броситься вниз – в еще одной попытке выйти через отсутствующую дверь.



Мыс отвечает на мои вопросы сам – мгновенно, с первого взгяда – придавая всему происходящему совсем иной смысл. Он похож на голову огромной рыбы. Настолько похож, что нет сомнений – это рыба и есть. Огромная спящая рыба, наполовину погруженная в песок.

Я вспоминаю предсказание из древнего манускрипта: «девушка с жалом скорпиона разбудит огромную рыбу, и город будет разрушен». Рыба не придет, исполненная гнева, откуда-то издалека. Рыба всегда была здесь. Тихо дышала во сне, и ее сердце билось медленно-медленно. Она просто проснется, стряхнет с себя все, что люди успели построить на ее спине, и уплывет в глубину.

Я присаживаюсь на огромный ус и достаю из чехла свое жало. Не меч, не кинжал – конструкцию из двух полых игл, вложенных друг в друга. Слева – завод на пружине. Крутишь рукоятку до упора, а потом нажимаешь на рычаг, и игла выстреливает в небо. Заправляешь ее обратно, взводишь пружину – оружие снова готово к бою.

Или не оружие? Я смотрю на стеклянный пузырек, который скарабей-старьевщик вручил мне в комплекте с иглой. Диаметр его горлышка точно соответствует диаметру большей иглы. Будто бы эта вещь предназначена не для того, чтобы впрыскивать яд, а чтобы добывать его – из какого-нибудь ядовитого плода, дерева или даже животного, к которому не подойти близко.

Я думаю, куда можно уколоть эту рыбу, чтобы только разбудить ее, не поранить, не повредить ничего жизненно важного.

Сердце. Когда кто-то теряет сознание или ненароком собирается умирать, всегда стимулируют сердце. Электрошоком, массажем... Можно и одним уколом острой иглы.

Как мне найти сердце рыбы? Я с сомнением оглядываюсь на стену - там то место, где дышит земля – там, должно быть, вздымаются во сне то ли легкие, то ли жабры. Там же слышно и сердце. Но там далеко, там никто не пустит, не позволит. Будут махать руками – святыня! святыня! – и того гляди отправят обратно в город.

Перегибаюсь через ус и смотрю на приоткрытую пасть, наполовину погруженную в воду. По ней стекает в океан ручей, подобно маленькому водопаду. Мне нужно внутрь, в эту кромешную тьму.



Иду наощупь, ориентируюсь по ударам сердца. Громче – тише – громче. Нахожу то место, где сердце ближе всего к желудку. Взвожу пружину, прикладываю иглу, зажмуриваюсь, спускаю рычаг.

Легкий треск разрываемой ткани. И тишина.

Тишина ровно две секунды, за которые в пузырек в моих руках стекает несколько капель красной жидкости. Я закрываю его стеклянной пробкой, прячу в сумку и начинаю извлекать иглу, но не успеваю. Все внутреннее пространство содрогается и одновременно взрывается громогласным боем, похожем на удары огромного барабана – часто-часто. Так начинает биться сердце.

Я пытаюсь встать на ноги, найти иглу, вытащить ее окончательно, но здесь кромешная тьма, и огромное сердце-барабан заполнило своим боем все – не найти где громче, где тише. Я все еще шарю руками по стенам, пытаясь найти холодное острие, но поверхность под ногами начинает крениться - то в одну сторону, то в другую - и я не могу удержаться на ногах.

Я падаю. Я прижимаю к сердцу сумку с пузырьком. Я надеюсь, что игла сложится обратно, выпадет сама, и с рыбой все будет в порядке. И все в порядке будет с людьми, с многочисленными людьми в храме и в городе.

В этой кромешной тьме я закрываю глаза. И вижу, как содрогается полуостров с городом. Как люди испуганно выбегают из домов: землетрясение! Такое землетрясение, какого вы еще никогда не видели. Какого еще никто никогда не видел. Три балла, четыре... десять! Из земли вырывается и вздымается в воздух хвост огромной рыбы. Ударяет обратно, вздымая клубы пыли и брызг. Снова, снова.

И сыпется по камням великая окружная стена.

Люди бегут с полуострова. Понимая, что происходит, и не понимая. Прыгают в океан, падают, взлетают к небу от мощных ударов. А отовсюду уже спешат морские и небесные животные – кого нужно спасти, словить, вынести, вытащить, довезти до берега? Кто еще здесь хочет жить дальше?

А те, кто уже добрался до настоящей суши, заворожено смотрят в океан: на то, как просыпается огромная рыба, стряхивает с себя целый город, величественно и свободно уплывает вдаль.
Пожелай мне счастья.

Я плыву под водой в желудке огромной рыбы, как в огромной субмарине.

В руках у меня пузырек с каплей крови из ее сердца. Судя по тому, что дальше идти уже по-настоящему некуда и искать тоже нечего, я прихожу к выходу, что это и есть лекарство от смерти, которое мне было нужно добыть.

В европейских мифах присутствует история о кубке Грааля, который искали все средневековые рыцари, не жалея ни себя, ни прекрасных дам, ждущих их дома. Кубок с кровью из сердца Христа, дарующей бессмертие. Кто только и по каким только причинам не хотел найти его, испить из него.

Я плотно обхватываю ладонями маленький стеклянный пузырек. Иногда Христа изображают символом рыбы – почему бы в этом мире Ему не быть той самой рыбой, внутри которой я плыву?

Тогда следующий вопрос, который меня волнует – как вернуться обратно?

Я вспоминаю все, что Фея рассказывала о привратниках – двух существах с одинаковой душой, вспоминаю, как сама попала в этот мир – пройдя через пересечение взглядов двух бронзовых рыб. И мне кажется, нет, я почти уверена в том, что здесь должна быть еще одна рыба. Еще одна особенная рыба в глубинах океана. И я должна всего лишь дождаться, когда они встретятся взглядами. Тогда врата в параллельную вселенную – домой – откроются сами собой. Мне надо будет почувствовать этот момент, а почувствовав, не терять ни секунды времени, броситься сразу в бездну океана между ними, не думать ни о том, сколько тысяч метров могут быть надо мной, ни какие глубинные чудовища там могут жить, ни даже – хватит ли кислорода, и есть ли тут вообще кислород. Все, что мне надо, просто успеть оказаться между ними, пока они еще смотрят друг на друга, пока не расплылись каждая в свою сторону, чтобы потом случайно встретиться только через тысячу лет. Успеть сейчас.

И я жду. Жду долго. Терпеливо. Сначала стараюсь не спать, лишь бы не упустить момент, потом, когда момент никак не приходит, сплю. Непрестанно сплю, просыпаясь только чтобы приподнять голову и заснуть обратно.

Иногда мне снится, как я просыпаюсь, почувствовав встречу взглядов, бегу к выходу, карабкаюсь, протискиваюсь, щекочу рыбе небо, чтобы она открыла пасть, сражаюсь с потоком воды и вот, наконец, погружаюсь в него с головой. Плыть, плыть к поверхности. Плыть изо всех сил. И одна из моих рук крепко сжимает в ладони пузырек с драгоценной жидкостью.

Но в тот момент, когда уже маячит свет над водой, когда небо кажется уже таким близким, я просыпаюсь по-настоящему. И чувствую, как затекла моя рука, изо всех сил сжимавшая стеклянную емкость.

Я просыпаюсь по-настоящему и с ужасом думаю, что все пропустила, но не успеваю толком огорчиться, как засыпаю снова и вижу тот же сон. Тогда, проснувшись очередной раз, я понимаю, что все это мне только видится. Что на самом деле рыбы, возможно, еще и не начали двигаться друг к другу.

И тогда я долго-долго лежу в темноте. То с открытыми, то с закрытыми глазами. Смотрю в полную темноту и слушаю дыхание огромных легких надо мной и стук огромного сердца.



Однажды я включаю свой мобильный телефон. Подсветка экрана больно режет глаза, совсем отвыкшие от света. Я нахожу в списке контактов его имя и отправляю смс. «У меня для тебя есть нечто важное, но я не знаю, как его передать». И долго, смотря в погасший экран, жду.

Он не отвечает. Он никогда мне не отвечает.

Будь я на его месте, я бы и сама не знала, как себе ответить. Ткань мироздания должна оставаться гладкой, зачем ему морщить брови, пытаясь понять, что я хотела этим сказать?

Раньше, в другом мире, я волновалась по этому поводу, искала причины, почему сообщение могло не прийти, даже если телефон и сообщил об успешной доставке. Находила. И еще больше причин, почему он может мне не отвечать.

Сотни, тысячи объяснений, лишь бы не одно, самое страшное – только бы не поверить, что я ему безразлична.

Он не отвечает и сейчас. Привычное молчание. И пусть сейчас существует еще больше причин, по которым сообщение могло не найти адресата, и еще страннее может выглядеть его ответ-вопрос: «Ты где сейчас?» – и мой – «В желудке огромной рыбы». Я просто не волнуюсь больше.

Я волновалась в другом мире. В этом же мире я представляю, что он – рыба за стеклом экрана мобильного телефона, плывущая в его голубизне, как в аквариуме. А что может ответить рыба? Рыбы не говорят, не пишут смс. Рыбы только открывают рот и губами прислоняются к границе между водой и воздухом – и я прикладываюсь своими губами к этим воображаемым губам. В воображаемом поцелуе через стекло. В полной тишине. На грани сна и реальности.

И выключаю телефон.



Сколько лет Иона путешествовал по морям внутри огромной рыбы? Каково ему там было? Тепло ли? Холодно ли? Голодно ли? Одиноко ли?

Здесь жарко, очень жарко и влажно. Из-за этой жары, влажности и, должно быть, особой внутренней среды рушится никогда не просыхающая одежда. Она неумолимо расползается по швам, и я остаюсь абсолютно обнаженная. Абсолютно беззащитная под сердцем плывущей рыбы.

Кое-как держится влагоупорный чехол для телефона, но скоро и ему придет конец. Только с пузырьком ничего не происходит – цельное стекло, ни единого шва, ни одной склейки.

Каким чудом я сама остаюсь жива? Как не покрывается ожогами моя кожа, а легким стабильно достается достаточно воздуха? Одним лишь: собственным желанием жить, которое не может не исполниться в этом мире.

Желание жить само по себе. Желание жить, как оно есть, без ничего другого. И поэтому просто жизнь, одна лишь жизнь в абсолютной темноте. И ее источник – в моей ладони.

Но стоит начать сомневаться в этом желании, как кожу тут же начинает жечь, а каждый следующий вдох дается с все большим трудом. И тогда я растворяюсь. В желудочном соке глубоководной рыбы. В пустоте небытия.

Резкой болью по нервам в самый центр моего мозга – воспоминание о нем. Гладкость стекла, я должна оставать. Я должна жить. Не им, без него, но во имя него. Покуда хватает сил помнить и сил продолжать.

И все проходит. И только воспаленная кожа еще некоторое время напоминает о минутах слабости, о допущенных сомнениях.



Рыба плывет в огромном океане. Ее окружают огромные массы воды со всех сторон. Если бы я могла смотреть, то куда бы ни посмотрела, увидела бы только воду. Бесконечную воду.

В этой воде, заботливо защищенная теплым телом, я напоминаю себе огромного зародыша в матке. И кажется, что сердце, которое бьется надо мной, – это сердце моей будущей матери.

Я казалась себе похожей на зародыша еще в храме, все тамошние служители казались мне похожими на зародышей – в каменном мешке, как в плаценте, слушающие чье-то огромное дыхание. И еще тогда мне казалось, что, прорываясь наружу через стену, я пробиваю себе дорогу в родовом канале.

И вот сейчас я должна сделать это снова, и на этот раз по-настоящему.

Но я рождаюсь бесконечно. Как в многослойном сне, когда снится, что ты просыпаешься, но еще чуть позже ты понимаешь, что вокруг - все еще сон. И тебе снова снится, что ты просыпаешься, и снова, и снова... Я бесконечно рождаюсь, но все никак не могу родиться окончательно. Бросаюсь в неизвестность между наконец-то встретившимися рыбами, как в родовые воды, изливающиеся из надорванной плаценты. Но когда мне кажется, что я уже вот-вот закричу, как кричат младенцы, появляясь на свет, меня пробуждает ото сна очередной удар сердца.

И я все еще здесь.

Как определить, жива я или уже умерла? Умерла ли и рождаюсь снова, жду ли своего часа в огромной матке? Сны ли сны? Или взаправду скоро должны пролиться настоящие воды?

«Куда еще больше воды? Итак везде вокруг. Здесь внутри, там снаружи...» – бормочу я сквозь сон и переворачиваюсь на другой бок.



Когда границы между сном и реальностью, жизнью, смертью и новым рождением становятся совсем смутными, я звоню фее. Мне нечего у нее спросить, просто хочется, чтобы звуки голоса извне собрали меня воедино.

- Здравствуй.

- Здравствуй.

- Я плыву под водой в желудке огромной рыбы, а ты?

- А я, как обычно, исполняю желания людей.

- Скажи, а ты исполняешь все желания? Все-все-все?

- Все абсолютно.

- А если человек хочет чего-то плохого? Смерти кому-то или даже... себе? Все равно исполняешь?

- Исполняю. Но мне больно исполнять такие желания. Я же знаю, что все, чего люди хотят, это счастье, одно лишь счастье. Но многие поступки, которые они совершают или хотят совершить, в принципе не могут сделать их счастливыми. Просто потому, что они так устроены.

- Но почему же тогда ты их исполняешь? Почему не отказываешься?

- Потому что я – просто Фея, а не учитель. Люди должны сами понять, что делает их счастливыми, а что – нет. И тогда никакие внешние исполнители желаний им не будут нужны, все их желания исполнятся сами собой.

- Как в этом мире?

- Как везде. Это ведь только кажется, что я исполняю чьи-то желания. Просто приходит время им исполниться, и фея здесь играет не большую роль, чем конверт – в доставке уже отправленного письма. Я просто доношу отправленную весть, протягиваю в руки созревший кусочек счастья.

- Скажи, а ты свои собственные желания тоже исполняешь?

- Нет, я могу исполнить только то, о чем кто-то меня попросит. Я не могу исполнить свои желания.

- А чего ты хочешь?

- Я не знаю. Мне кажется, я ничего не хочу.

- А чего ты хотела до того, как стала феей?

- Не знаю. Я всегда была феей. Такой, как сейчас.

- Но ты счастлива быть такой?

- Не знаю. Я просто не знаю ничего другого.

- А если кто-то пожелает счастья тебе самой? Что ты сделаешь, чтобы исполнить его желание?

- Я...

И тут связь рвется. Экран телефона намертво гаснет и больше никак не хочет включаться. То ли его доконала влажность, то ли просто села батарейка – не может же она работать вечно. То ли ткань мироздания должна оставаться гладкой, и никто не имеет права желать счастья исполнительнице всех желаний.

«Подумать только», - ругаю себя я - «Как же раньше не догадалась?»

Она так прекрасна, она кажется воплощением всех возможных желаний, но кто догадается заглянуть глубоко в глаза ей самой? И спросить, чего она сама хочет? Та, в чьих руках все, что только можно пожелать.

О чем она думает в те краткие минуты, когда не помогает никому стать счастливым? Или нет таких минут вовсе, нужно спешить к стольким жаждущим счастья, что некогда и вспомнить о себе самой?

И что для нее счастье? Исполнение всех желаний всех существ в мире? Или просто собственное растворение? Но, если все желания всех существ исполнятся, то и ей тоже нечего будет здесь делать – и она исчезнет. Никто не будет отправлять конверты, если никто не пишет друг другу писем.

Из своей предродовой темноты внутри рыбы, темноты, которая теперь уже не озарится ничем, ни экраном телефона, ни ее голосом, я изо всех сил желаю ей счастья.

- Дорогая фея! Слышишь ли ты меня еще? Я желаю тебе счастья. Я очень-очень хочу, чтобы ты сама была счастлива. Если ты меня слышишь, то исполни это желание мгновенно! Будь счастлива прямо сейчас!

И я прислушиваюсь к окружающей меня тишине, в которой так же мерно дышит рыба.

Услышала она меня или нет? Исполнит ли такое желание? Или, может, услышала еще когда мы говорили, услышала еще раньше, ведь язык чувств гораздо быстрее языка слов. Услышала и исполнила. И растворилась в пространстве? И поэтому порвалась связь: ведь нет ее больше?

«Что же я наделала?» – думаю я тогда – «Кто же тогда будет исполнять желания? Как же тогда исполнятся все загаданные желания?»

Сами собой? Неужели все желания исполняются сами собой?



Часто бывает так, что во сне ты знаешь нечто, что потом забываешь в реальности, но, заснув, опять вспоминаешь. Так и я в одном из нынешних снов вспоминаю, что мне показал неведомый учитель в детстве много лет тому назад.

«Если хочешь, ты можешь открыть врата в параллельный мир своими собственными руками. Две ладони, левая и правая, два привратника». Так просто, так очевидно, так легко, что кажется невозможным.

Мне не надо ждать, пока встретятся две глубоководные рыбы, я могу отправиться куда угодно прямо сейчас. Только одно маленькое условие – отпустить пузырек с лекарством, ничего не удержать в открытых ладонях, войти в иной мир, как есть, обнаженной, ни с чем.

А как же он? Как же я ничего ему не принесу? Нет, нет. И я отказываюсь от этого простого решения.

Я отказываюсь, но непрестанно об этом думаю. О том, как можно постоянно переходить из мира в мир с помощью одних лишь собственных рук. Листать миры, как картинки в альбоме. Возможно, так и исполняются желания: ты просто останавливаешься на нужной странице.

И если, открывая сама врата в другой мир, ты не можешь ничего унести с собой, то чем это отличается от смерти и рождения в новом мире? И могу ли я таким способом забрать с собой свои же руки? Быть может, так люди и умирают: просто однажды падают в пространство между собственными ладонями?

А если я сама умру здесь? Когда не останется ни сил, ни памяти. Сколько тысяч лет живут эти рыбы, сколько тысяч километров в океане? Быть может, они вообще никогда не встретятся? Не выпить ли мне самой каплю крови из пузырька? Не обрести ли самой бессмертие?

Но я боюсь даже открыть его крышку, не то чтобы попробовать хоть каплю. Я почему-то уверена, что это лекарство может сработать только один раз. Один единственный раз, не больше. И что ждет меня тогда?

Он проживет вечность без меня, не сомневаюсь. А вот я не смогу жить и знать, что никогда больше его не увижу. Что его больше никогда не будет. Такая вечность станет для меня адом, из которого я буду постоянно искать выход и не находить, в какие бы стены не скреблась, в какие бы бездны ни спускалась.

Вечность без него? Лучше умереть здесь, тихо во сне погрузиться в забвение. А до тех пор, пока это не произошло, еще есть маленькая надежда, которой и нужно жить.



Сплю и вижу сны. Сплю и вижу сны. Просыпаюсь из сна в сон. Просыпаюсь и засыпаю снова. И как-то раз думаю: а что если не было никакого параллельного мира? Если не было никаких привратников и прохода между ними? Не было никакой настоящей модели, я и была той самой моделью, которой рассказали сказку, чтобы ввести в должное состояние перед съемкой.

Но слишком много воды, но слишком скользкий мраморный пол, модель оступается, ударяется головой о постамент и теряет сознание. И никак не может проснуться. И лежит в коме. Лежит в коме все это время.

И это мое сердце так мерно бьется. Это свое дыхание я слушаю. Это меня колют иглами электрошока, заставляя все тело содрогаться. Меня теребят, меня будят. Будят, но не могут добудиться, потому что каждый раз я крепко сжимаю ладони – не выронить драгоценный пузырек – и засыпаю снова.

Было бы так просто проснуться сейчас. Еще проще, чем пройти в мир между собственными ладонями. Нужно только знать, что ты просыпаешься, и открыть глаза.

В детстве мне снились все самые желанные и прекрасные вещи, я крепко хватала их руками и командовала себе – назад! И, смотря на свои открытые ладони, с печалью и тоской наблюдала, как неизбежно, неотвратимо растворяется все то, что я хотела принести из сна в реальность.

Я просыпалась с пустыми руками и одними лишь воспоминаниями.



Неужели мне опять приходить к нему без ничего? Рассказывать сказки о волшебном мире, в котором я была, о кубке Грааля, из которого я могла бы испить, но не стала ради него – а потом все растворилось в пространстве, и мне снова нечем доказать существование собственного мира и себя.

Он снова увидит один лишь шлейф, раскрытые ладони, в которых секунду назад растворился силуэт. Только тень моего мира. Только улыбнется и, как всегда, не поверит.

Нет уж. Лучше плыть в глубине океана. Лучше верить. И ждать, пока встретятся взглядами огромные глубоководные рыбы с одной душой на двоих.

Или пока он возьмет меня спящую за руку. За ту самую руку, в которой зажато лекарство от смерти. Тогда, пока я буду просыпаться, оно растворится в его ладони. И мне не надо будет ничего ему рассказывать. Больше ничего не надо будет рассказывать.
Ты… Я… Мы… Какое может быть мы? Мы – всего-лишь две рыбы, прочерчивающие свои, одним лишь им ведомые, пути в глубинах океана.
2009 © Оксана Матвийчук   |   все мыслеформы