Смерть — моя подруга.

Тем, кто меня породил.
Моя мать - демоница, а отец - один из девов, поэтому я так и не знаю, кто я: то ли исчадье ада, то ли дитя небес. Но как, - спросите вы, - как такое возможно? Как могут существа из столь разных миров встретиться и полюбить друг друга?

Никак. Это невозможно. Они никогда не встречались, никогда не видели и не знали друг друга.

Девы несут миру свет, радость, бескорыстно служат, а демоны ищут только лишь то, что могут забрать, чем могут обладать и безраздельно властвовать.

Я не знаю, как это случилось. То ли она навела на него морок, представ прекраснейшей из всех богинь, то ли он увидел в ее черном сердце искру света, и, воспылав состраданием больше, чем любовью, решил положить всю свою жизнь на то, чтобы разжечь из искры костер, рассеивающий тьму. Как бы то ни было, они проникли друг в друга, и теперь он видит своим единственным смыслом служение ей, а она - радостно этим пользуется в своей извечной борьбе за власть над миром.

И есть только одна вещь во всем мире, которая не может быть ей покорна - это я, родное дитя.

Она бы убила меня в тот самый момент, как я только появился на свет. О, если бы она могла, она разорвала бы в клочья мое тело, пока я еще был зародышем в ее собственной утробе. Но законы этого мира жестоки и сострадательны, жизнь матери и жизнь ребенка неразрывно связаны. Любая боль, которую она причиняет мне, рикошетом бьет по ее собственному сердцу, истязая и истощая.

Мы связаны одной цепью, одной невидимой пульсирующей пуповиной мыслей, чаяний и стремлений. Если моя мать уничтожит меня, то в ту же самую секунду, как я испущу последний вздох, она сама скончается в таких же муках. Это цена, которую демоны платят за упоение абсолютным контролем, рождающимся из любви. Расплата за полную отдачу другого существа в их руки, сладкую безраздельную власть, которая возможна лишь любовью.

Есть только один способ разорвать живую цепь, только один способ уничтожить незримую связь между нами: если я причиню ей боль первым, если сам нанесу глубокую рану, тогда магия единой крови, ценой ее жизни хранящая мою, разрушится лишь только боль, причиненная мною, достигнет ее сердца. И в этот самый момент она сможет безбоязненно уничтожить меня. И остаться невредимой.

Если только она окажется достаточно сильна, чтобы выпить мою кровь, и с нею вернуть себе все то, что была вынуждена отдавать, будучи матерью. Если только я не окажусь сильнее.

Это порядок жизни демонов. Матери вынуждены делать все, чтобы защищать своих детей, потому что любая их боль значит собственную. Они ненавидят все наши неуверенные шаги и шишки - они проживают их вместе с детьми - и из собственной ненависти и страха боли учат всему, что помогает выжить, стать сильным.

Но вместе с каждой крупицей знания, которое матери вкладывают в детей, они провоцируют их на ненависть, на ответный удар, на пролитую каплю крови, которая станет вызовом к битве не на жизнь, а на смерть. К битве за власть, к битве за свободу. Этим они вырывают на корню все ростки благодарности, которые могут зародиться в сердцах детей. И так вырастают настоящие демоны и демоницы, впоследствии делающие все, чтобы уничтожить собственные отродья.

Я знаю об этом от отца. Любовь к матери застилала ему глаза, не в силах увидеть ее природу, он все же замечал отголоски этой крови во мне. И говорил: «Я не знаю откуда в тебе это, в кого из нашей благородной семьи ты таким уродился, но если ты продолжишь в том же духе, то можешь стать демоном...»

Большинство детей демонов не знают ничего. Большинство доживает только до того момента, как у них прорежутся первые зубы. Тогда всего-лишь один неосторожный укус во время игры... и мать торжествует, поднося к губам вырванное сердце, - она снова свободна.

Справляются только самые сильные, самые умные и самые терпеливые. Или те, чьи матери уже слишком стары, чтобы противостоять даже маленьким детям.

Каждый день я смотрю в глаза своей матери, каждый день вижу в них смесь ненависти и нарастающего страха. С каждым днем я становлюсь сильнее, она видит это, но я не тороплюсь вступать в битву, я терпеливо сношу все удары и уколы, которая она мне наносит. Я знаю, что каждая моя боль отдается в ней, я вижу это по все большему отчаянию и отвращению в ее глазах. Мы по-прежнему связаны одной пуповиной.

Я не знаю, кто я. Исчадье ада, или дитя небес. Я не знаю даже, могу ли я выбирать свою дорогу в жизни. Я не знаю, влечет ли меня лазурь небосвода, или бурлящие потоки лавы под пронзенным молниями низким небом адских миров прийдутся мне больше по душе. Если только у демонов есть душа.

Но что душа? Неведомая материя, нет ничего сильнее крови, и моя кровь кипит во мне с каждым днем сильнее, порою я уже почти готов обнажить клыки, схватиться за оружие... но сверкающее торжество в глазах матери отрезвляет меня.

Усилием воли я расслабляю пальцы, нож со звоном ударяется о гранит, выпадая из рук, и я молча удаляюсь, а вслед мне несется эхо проклятий.

«Ты - трус! Ты боишься смерти! Ничтожество, мною порожденное, обернись! Сразись со мной!»

Нет ничего сильнее крови. И ледяная прохлада, которая остужает мой гнев каждый раз, такая же часть меня.

Я вижу ее слабость, я вижу ее беззащитность передо мной, под каким бы панцирем она не скрывалась. Я вижу, как ее гнев оборачивается на отца, как она терзает его своими клыками, как он безропотно сносит все ее удары, а его глаза наполняются слезами не боли, а сострадания.

Я не хочу убивать свою мать. Нет ничего сильнее крови, но кровь борется с кровью. Трижды названный трусом, я решаю покинуть свой дом. Я решаю найти такое место, где бы мы с матерью не помешали друг другу. Где она не будет ни видеть меня, ни слышать. Если только она согласится смириться с тем, что где-то еще есть существо, связанное с нею самой жизнью.

Я рождаюсь в мире людей. В самой жаркой из всех пустынь выкапываюсь из-под песка, как огромное насекомое, и, сощурив фасеточные глаза, вглядываюсь в палящее солнце. Змеей я скользжу по барханам и, когда наступает ночь, в пути меня сопровождают только звезды. Такие же горячие, как Солнце, но несоизмеримо дальние.

Однажды полуденные лучи играют в моей чешуе, и будто бы из ниоткуда взявшийся, на меня нападает мангуст - злейший враг змей. Он наносит сокрушительный удар в спину, только чуть-чуть промахнувшись, и когда я уже вот-вот готов ответить ему ударом столь же сокрушительным, я замечаю, что он сам корчится от боли. Всеми силами он старается скрыть свое страдание, принимая намерено уязвимую стойку...

Это моя мать. Она нашла меня в этих песках и пришла, чтобы смешать нашу кровь.

Я сбрасываю змеиную шкуру и птицей с подбитым крылом взмываю в небеса. «Трус! Трус!» - мчится мне вслед бессчисленное количество раз.

Пустыня - ненадежное убежище. В ее пустоте видно каждое движение. Я должен глубже уйти в мир людей, затеряться в толпе одинаковых лиц и одежд. И быть может, именно так мне удастся остаться неузнанным.

Погони нету, не в этот раз. Пройдет время, пока заживут наши раны. Пока она соберется с силами, чтобы начать новый раунд. И я храню надежду, что она просто смирится с нашим существованием в одной и той же вселенной.

Камнем упав с неба, оборачиваюсь человеком. Жду без сознания около забора незнакомого поселения: пусть кто-нибудь подберет беглеца, пусть кто-нибудь вылечит его раны.

Человеческое тело тяжелее тела змеи, больнее покрытого чешуей демона. Нежнее, чувствительнее. В темноте и прохладе хижины моя кожа отзывается чьим-то рукам, врачующим рваные края, омывающим обнаженную плоть, прижигающим раны неведомыми снадобьями, колющими хуже тысячи иголок, но исцеляющими.

Я все еще жив. Я все еще чувствую. А, значит, и она тоже.

Дни проходят за днями: то бред, то забытье. И однажды на рассвете, когда юное солнце красит дюны в розовый цвет, я окончательно просыпаюсь и делаю тяжелый, шумный вдох. Легкий утренний ветер колышит занавесь у входа в хижину и в ответ на мое дыхание с другой стороны доносится шорох шагов. Я узнаю заботливые руки, которые смывают с моих глаз пелену сна холодной водой и вижу красивое человеческое лицо.

Глубокие карие глаза в обрамленьи черных волос смотрят на меня с нежностью и заботой, на пухлых девичьих губах появляется тень улыбки, когда наши взгляды встречаются и юная дева замечает во мне жизнь.

Так приятно смотреть на ее почти совсем детские черты и представлять, как медленно меняются губы, как будто бы прорезаются и становятся выразительными скулы, округляются формы и девочка превращается в женщину. Все подвластно времени, и на её волосах однажды появится легкий отблеск серебра, разольется от корней до кончиков, вместе с этим сеть морщин разбежится от уголков глаз и рта так, как трескается на палящем солнце земля, едва смоченная скудным дождем. А черные глубины глаз будто бы прорастут паутиной изнутри и потускнеют...

Я моргаю несколько раз подряд и тру глаза, чтобы смахнуть навязчивый образ, но он никуда не уходит. Перемены замечает и недавно юная дева, с нарастающим ужасом смотрит на ставшие узловатыми руки, прикасается к коже, которую еще помнит свежей и упругой, и я, завороженный этим зрелищем, не в силах оторвать от нее пристального взгляда. Так, бывает, люди смотрят на тонкую струйку, вытекающую из одной половины песочных часов в другую. Только здесь через узкий желоб момента безжалостно и безвозвратно уходит сама жизнь.

Зрелость сменяется старостью, пока кончики начинающих подрагивать пальцев проходят путь от уголков глаз до губ и подбородка. Моя спасительница в ужасе вскрикивает и, кажется, еще больше пугается собственного изменившегося голоса. Она пытается вскочить, убежать, но вместо грации лани обнаруживает в себе непороротливые, болезненные суставы, с грохотом падает на пол и может лишь отрывисто всхлипывать, зовя на помощь дребезжащим старческим голосом.

В дверях хижины появляется мужчина в полном расцвете сил, вероятно, отец. С изумлением смотрит на меня, на немощную старуху в платье своей дочери, вслушивается в слова на незнакомом языке и, видимо, понимает их, потому что изумление превращается в животный ужас. Он берет старуху под руки и вытаскивает из хижины, стараясь не смотреть в мою сторону.

Но что мне его взгляд? Я сам смотрю на него, песок со свистом улетает из верхней половины часов в нижнюю, будто бы между ними не узкий стеклянный желоб, а ненасытная пасть чудовища, которое много тысяч лет не могло утолить свою жажду. Это чудовище - я, демон нижних миров, по праву крови унаследовавший разрушительную силу в воистину божественном масштабе.

Я слышу их крики за стенами хижины, воинственные вопли мужчин, истерический вой женщин и испуганный плач детей, позвякивающее оружее, потрескивающее пламя. Их язык непонятнен, но понятно, о чем они говорят: пригрели змею на груди, вылечили, выходили, и чем отплатила, и чем оказалась. Мог бы - сам обернулся змеею, просочился бы между камней, ушел бы под пеленой песка тихим шорохом, но слишком слаб, раны едва затянулись, боль еще пульсирует под тонким слоем кожи, оставаясь человеком, выхожу из хижины, пока проход еще есть, пока огонь не охватил ее от низу до крыши.

Стоят испуганной кучкой. Женщины с детьми - за спинами, а то и вовсе прячутся в хижинах, настороженно прислушиваясь, прижимая к груди младенцев. Мужчины - порываются в бой, но боятся. И правильно, самые зрелые воины упадут самыми первыми под гнетом старческой немощи. Достаточно близко, чтобы занести кинжал точной рукой, дойдут лишь дети, но кто их пошлет в атаку на демона?

Поворачиваюсь, ухожу, сутулые плечи кажутся беззащитными, и полетели бы в спину камни, если бы я не мог обернуться, не мог встретиться взглядом. В пространстве вечера повисает: пусть первым бросит в меня камень тот, кто неподвластен старению. Пустынный воздух бездвижен - нету таких. И все шепотом молятся, чтобы известная истина, безжалостно обнаженная этой проклятой ночью, снова скрылась под обычным течением времени, как под слоем пыли тонут заброшенные, ненужные воспоминания.

Я ухожу, я остаюсь один на один с песком и безжизненными камнями, они если и превращаются в пыль, то так медленно, что мне этого не увидеть. Палящее солнце днем, холодные звезды ночью, редкие животные прячутся в норы, услышав шаги. Что смерть от насилия, что от старости: им нет разницы. А изредка предводитель каравана в цветастой чалме схватится за сердце от нежданно навалившейся тяжести: это я, невидимый, стою на вершине бархана, вглядываясь в дымку на горизонте, пытаясь отличить мираж от живой души.

Мне не разделить с людьми их счастье, оно канет в меня, как в бездонную пропасть. С людьми я могу делить лишь боль и безумие. Где воины сталкиваются в приступе гнева, пронзая друг друга клинками, полосуя острыми лезвиями, там и я могу пройти серой тенью, закрывая их остекленевшие глаза, провожая в обьятья смерти: последней женщины, с которой им не терпится сорвать покрова.

Человеческая страсть подобна боли, медленному огню, который сжигает изнутри, успокаиваясь лишь в краткие моменты слияния. Не наслаждения они ищут - лишь свободы от жара, и холод смерти дает абсолютное удовлетворение, навсегда обрывая агонию. Мой взгляд для них становится спасением, но никогда не услышу слов благодарности, никогда не увижу счастья в мертвых глазах.

Я - ведущий за руку к смерти - хотел сам посмотреть в ее глаза. Я - сутенер, показавший стольким короткую дорогу в их последний притон - сам мог лишь подглядывать в щель на двери. Той двери, откуда еще никто не возврашался. Много раз я смотрел на себя самого, но видел лишь форму, которую избрал. Смотрел в зеркала - зеркала тускнели и трескались. Смотрел в водоемы - вода уходила в землю. Смотрел в глаза людей - они превращались в пустые глазницы черепов, подернутые паутиной.

Смерть почуяла мое томление, услышала мой зов, оценила мое усердие. Не демоница и не богиня, безличная сила на службе у времени, своего лица лишенная, исполненная тысячи лиц, представала передо мной, разрешала себя любить.

Арабской красавицей в черном балахоне она манила меня заглянуть в бездонную тьму, бежала от меня по краю земли и ветер в складках чадры будил самую глубокую жажду. Но стоило догнать желанный силуэт, обхватить рукой ее талию, прижать к себе, чтобы сжечь огнем страсти, и заглянуть наконец под черную вуаль - там находился только пепел костра, один лишь погребальный прах, и черный шелк повисал на моих руках безжизненным грузом.

Но еще одна секудна - и я уже чувствую ее сладострастное дыхание на своей спине, ее холодные руки уже обвивают мое тело, зовут сыграть еще один раунд. Потому что я убиваю жизнь, но нет во мне такой силы, чтобы убить саму смерть.

Она представала передо мной в образе Кали, обвивала своими бессчисленными руками. а я лизал ее груди, покусывал ее соски, играл с ними, как сытый ребенок, бывает, тешится грудью матери, в ответ на мои ласки тысячи черепов на ее ожерельи будто бы закатывали пустые глазницы в экстазе блаженства.

И потом ее нет. И потом она есть, и протягивает мне чашу, наполненную кровью - «Испей этот нектар! Прими подношение тысячи невинных жизней! Меня зовут благословить грядущий бой, и я приняла их приглашение.» Я делаю робкий глоток, и не в силах ждать, она иссушает всю чашу до дна, проливая, разбрызгивая. Кровь течет с уголков ее губ, такая же алая, как высунутый язык, и вот уже она увлекает меня за собой туда, где носится рыжеволосой валькирией над рядами превращающих друг друга в месиво людей.

И где огня ее волос, где размаха ее косы не хватает, чтобы забрать жизни всех, кому суждено умереть, там тенью брожу я, и заглядываю в глаза всем, кто еще жив. И под моим пристальным взглядом последние капли молодости, силы и жизни уходят из них в землю. И земля безропотно впитывает.

Я - ее игрушка, ее маленькая отрада, ее развлечение в той вечности, где иначе пришлось бы лишь прорежать ряды людей во имя долга, во имя того, зачем она приняла свое существование. Я - ее вдохновение и ее муза, ее адепт и служитель в мире живых. А она - моя защита до конца времен, надежная стена и ров, полный острых копий, к которой моя мать никогда не посмеет приблизиться, который никогда не рискнет перейти.

Но в мои планы не входит связать свою жизнь со смертью, невозможно принять чужой путь, каким бы легким и подходящим тот ни казался. Так однажды, когда она слишком увлечена разгулом насилия, взбудоражена запахом льющейся крови и корчащихся в агонии лиц, я ухожу.

Я снова иду к людям, но не так, как раньше. Теперь я — слепец, добровольно отказавшийся от дара зрения, чтобы оставаться незамеченным. На моих глазах — плотная черная завеса, мой мир отныне — ощущения, запахи и звуки, ничего иного. Вместе с толпами таких же обездоленных я прошу милостыню у ворот храмов, чья красота мне теперь недоступна, прячусь от непогоды в хижинах из пустых коробок под мостами и у железных дорог, чья убогость тоже вне моего восприятия. Иногда нет и хижины, тогда я остаюсь на пронизывающем ветру один или, если повезет, прижимаюсь к чьему-то теплому боку. Иногда это люди, иногда — собаки. Бывает, что и пищей со мной охотнее делятся не первые, а вторые. Я и сам теперь больше похож на животное, неведомо куда бредущее во тьме изо дня в день. И если кто-то со мною бывает добр, я представляю, что у них — лицо моей матери. А вдруг?

Но невозможно. Невозможно скрыть свою суть даже за самой плотной повязкой. И я чувствую, она уже идет по моему следу. Огромной черной собакой бежит вдоль рельс, где совсем недавно проехал поезд, на подножку которого мне удалось заскочить в последний момент.

Суть не скрыть, не спрятать кровь и все еще неразрывна связь между нами. Огромная черная собака торжествующе воет, почуяв запах крови на камне, который однажды бросили в меня человеческие дети. Огромная черная собака держит нос по ветру: где-то и я сам не удержался от вспышки ярости, оставив в воздухе отчетливо заметный демонам след. Под её лапами хрустят сухие листья, и мне негде спрятаться: даже в самой зловонной клоаке, даже под сотней масок среди тысяч одинаковых лиц нет ничего сильнее крови, и мать всегда узнает своё дитя.

Во всем огромном мире для меня остается только одно: стать подобным камню. Остановить все процессы, замереть, отказаться не только от зрения, но и любых ощущений, включая даже малейшие движения ума. Только так я смогу скрыться от меня породившей с этого момента и до самого конца.

Но стоит ли такая жизнь того, чтобы за нее цепляться? — спрашиваю себя я, пока ищу в неприступных горах укромную пещеру, в которой никто никогда меня не найдет и не побеспокоит. Жизнь — нет, не стоит. Но стоит шанс изменить порядок вещей. Создать что-то новое, так требует кровь, что досталась мне от отца: одна единственная капля сострадания и безусловной любви.

Черный провал в горе вдали от всех глаз — последняя дверь, в которую мне предстоит войти и последняя надежда. С широко открытыми глазами я иду внутрь.

Поначалу пещера кажется пустой, но потом, когда глаза привыкли к сумраку, стала видна фигура изможденного человека. Похожая на пергамент кожа настолько плотно облегала его кости, что одного неловкого движения могло быть достаточно, чтобы порвать ее. «Он мёртв» — только успеваю подумать, как человек открывает глаза и смотрит прямо на меня. В ужасе я пытаюсь отвести взгляд, — «Сколько жизни в нем осталось? Сколько секунд это слабое тело выдержит натиск моего чудовищного дара перед тем, как испустить дух?» — но не могу.

В его взгляде — нечто неописуемо притягательное. Как будто все краткие моменты счастья моей проклятой жизни нанизали на одну нить и дали подержаться за её конец. Как будто мне напомнили о том, что я всегда знал, с самого рождения, но почему-то забыл и бессчетные годы силился вспомнить, а все мои попытки были настолько безуспешными, что я даже забыл, что вспоминаю.

На глазах моих сами собой выступают слёзы и через их пелену, все так же не в силах посмотреть куда-либо еще, я наблюдаю, как истончается итак тонкая кожа, как еще сильнее иссыхается уже высохшая плоть, как темнеют и распадаются в прах кости. Но когда от тела не остается и пылинки, этот взгляд неким неописуемым образом продолжается — неизменный, вневременный.

Через секунду, которая могла быть и вечностью, из пустоты проявляется свет, а из света — новое тело. На моих глазах оно проходит всю череду изменений от младенца до зрелого мужчины и снова старика. И снова смерть, пустота. И снова свет. И новые формы, одна за другой, сменяют друг друга все более и более стремительно. Всё так же смотря на меня.

И тогда мой демонический дар — моё бремя, моя сила, моё горе, моё проклятье, моё упоение — становится настолько мелким и незначительным, что из груди сам собою вырывается вздох. В ту же секунду поднимается ветер, сбивает меня с ног и выбрасывает из пещеры. И еще долго несет по склону, как опавший с дерева сухой лист.

Все рожденное умирает. Все умирающее снова родится.

Передо мной из-под земли внезапно возникает моя мать. Это наша последняя встреча. Неизбежное должно случиться. Я смотрю на неё и вижу, как с каждой секундой умножается её злость. В смертоносном танце форм извиваются ядовитые щупальца, щерятся пасти, сверкают клыки. Само воплощение ада пришло собрать свою кровавую жатву, любой ценой.

Пусть. Я закрываю глаза — и всё исчезает. Остаются только бескрайние горы и звенящая тишина. И откуда-то издалека ко мне навстречу идёт моя подруга Смерть. Я узнаю её сразу, хотя никогда раньше не видел без черных покровов. С открытым лицом она больше похожа на Жизнь.

— Кто ты? Великая Разрушительница? Великая Мать?

Она улыбается вместо ответа, берёт мою руку и кладёт себе на живот. Она беременна. Я прислоняюсь ухом к животу, чтобы послушать. Кажется, это бьется моё новое сердце.

2006 © Оксана Матвийчук   |   все мыслеформы